Касательно места погребения никаких особых пожеланий не имею. Если же вышеозначенный фонд соблаговолит ассигновать необходимые средства, я бы просил похоронить меня в Писеке, на городском кладбище. Однако смею настаивать на особом пункте: ни при каких обстоятельствах не перевозить мои бренные останки по железной дороге или иными машинными средствами и не предавать их земле внизу, в Праге, равно как и в любом расположенном за рекой месте».
Удостоверив запись печатью, господин императорский лейб-медик обратился к томам семейного дневника, чтобы наверстать все, что было упущено за последние дни, по части своего жизнеописания.
При этом он сделал одно-единственное отступление от этикета, коего неукоснительно придерживались предки: под последним росчерком пера, запечатлевшим его имя, он в буквальном смысле подвел черту с помощью линейки.
И в этом был свой резон, поскольку на Пингвине оборвался род Флюгбайлей, и при отсутствии потомков и продолжателей подвести черту пришлось ему самому.
Затем он нетерпеливо натянул белые лайковые перчатки.
И тут он заметил на полу маленький, перевязанный бечевкой сверток.
«Должно быть, Лиза выронила, — подумал Пингвин, — собиралась отдать мне в руки, да, видно, не решилась».
Раскрыв сверток, он увидел носовой платок с вышитыми инициалами «Л. К.» — тот самый, который так отчетливо припомнился ему в «Зеленой лягушке».
Усилием воли он подавил вздымавшее грудь волнение («слезы несовместимы с мундиром») и, однако, почтил платок нежным поцелуем.
Сунув руку с платком в нагрудный карман, он вдруг обнаружил, что забыл запастись своим собственным.
«Милая Лизинка, если бы не твоя чуткость, я бы так и уехал без носового платка!» — растроганно прошептал он.
Его ничуть не удивило, что именно в тот момент, когда он закончил все приготовления, за дверью звякнули ключи и он был освобожден из заточения.
Он знал по опыту: стоит только надеть парадный мундир, как сметаются любые преграды.
С высоко поднятой головой и негнущейся шеей он прошествовал мимо озадаченного Ладислауса и спустился вниз, чеканя шаг по ступеням лестницы.
И как знак незыблемого порядка вещей его ожидали дрожки у внутренних ворот замка.
— Я знаю, — холодно бросил он, когда слуга, захлебываясь от возбуждения, доложил ему о том, что «теперича никакой опасности нет, самое время ехать, все они покуда там, в соборе, коронуют, шельмы, Оттокара III Борживоя, объявили его властелином мира».
Кучер в благоговейном восторге сорвал с головы шляпу, когда в полутемном дворе разглядел высокую стройную фигуру и такое сановитое лицо своего господина, после чего начал суетиться вокруг экипажа.
— Верх не поднимать! — приказал императорский лейб-медик. — Поезжай в Новый Свет.
Лакей и кучер обмерли от страха.
Но ни тот ни другой не осмелились перечить.
— Солдаты идут! Святой Вацлав, помоги нам! — раздался заполошный крик в узком переулке над Оленьим рвом, когда дрожки, влекомые похожей на привидение соловой клячей, обратили в бегство толпу стариков и детей.
Карличек, тряхнув шорами, остановился у дома № 7.
При свете коптящего фонаря лейб-медик увидел сгрудившихся возле лачуги женщин, которые пытались открыть дверь.
Некоторые из них обступили какой-то темный бугорок; стоявшие сзади вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть его.
Когда лейб-медик, выйдя из экипажа, направился к толпе, люди испуганно расступились…
Бездыханное тело Богемской Лизы лежало на носилках, сооруженных из четырех жердей. Ее голову от темени до основания черепа рассекала глубокая рана. Флюгбайль пошатнулся, едва устояв на ногах, и схватился за сердце.
Он слышал, как рядом кто-то вполголоса сказал:
— Она, говорят, преградила им путь у южных ворот, вот ее и убили.
Лейб-медик встал на колени и, приподняв голову покойной, приник долгим взглядом к ее потухшим глазам.
Потом поцеловал холодный лоб, осторожно опустил голову убитой на носилки, поднялся и шагнул к дрожкам.