— Он говорил с тобой? Сказал что-нибудь?
— Да, но я только сейчас поняла его слова. Он сказал: «Радуйся, что портрет разбит! Разве ты не желала этого? Я лишь исполнил твое желание. Чего же ты плачешь?.. То был обманный образ. Не печалься о нем…» И еще он поминал какой-то образ в груди, который нельзя разбить, говорил про страну вечной юности, но я толком не поняла: слишком велико было отчаяние. Я лишь кричала: «Верни мне этот портрет!»
— И потому тебя…
— Да, потому меня так и потянуло сюда. Не смотри на меня, Тадеуш. Мне будет больно увидеть и тень сомнения в твоих глазах! Я понимаю, какая это несуразица, когда старая баба, отребье, голь перекатная, клянется тебе в любви… Но я всегда любила тебя, Тадеуш… Тебя, а потом — твой портрет. Да только он не отвечал мне любовью. Я не слышала его сердца. Он всегда был нем и мертв… Мне так хотелось верить, что я хоть что-то значила для тебя, Тадеуш, но ничего не получалось. Я чувствовала, что обманываю себя этими сказками…
Я была бы безмерно счастлива, если бы мне удалось хоть раз, хоть на миг увериться в своей надежде.
Я любила тебя так, как ты и знать не можешь… Только тебя… Одного… С первой встречи…
Одним словом, я была безутешна, днем и ночью думала лишь об одном — пойти к тебе и выпросить новый портрет. Сколько раз я была уже на полпути к тебе, но всегда поворачивала. Боялась, что твое «нет» станет мне приговором. Я бы не пережила. Я же видела, как у меня в доме ты порывался забрать тот самый портрет. Тебе было стыдно видеть свое изображение на моем комоде… Наконец я все же решилась, и вот…
— Лизинка, душой клянусь, у меня нет больше никаких портретов. С тех пор я ни разу не фотографировался. Но как только мы приедем в Писек, обещаю тебе…
Богемская Лиза пожала плечами.
— Прекраснее того образа, который ты мне только что подарил, Тадеуш, я и желать не могу. Он всегда будет со мной, и его уже не разбить. Ну, а теперь прощай, Тадеуш.
— Господь с тобой, Лизинка! Куда же ты? — Пингвин попытался удержать ее за руку. — Теперь, когда мы наконец нашли друг друга, ты хочешь оставить меня одного?!
Но старуха была уже в дверях. Обернувшись, она улыбнулась ему сквозь слезы и взмахнула на прощанье рукой.
Вскоре всю округу потряс взрыв такой силы, что зазвенели оконные стекла.
Дверь распахнулась, и в комнату вбежал смертельна бледный Ладислаус.
— Ваше превосходительство, они уже на замковой лестнице! Весь город взлетел на воздух!
— Шляпу! — гаркнул императорский лейб-медик. — И мою… мою шпагу!
С огненным взором и воинственно стиснув зубы, он выпрямился во весь своей гигантский рост и олицетворял такую непреклонную решимость, что лакей в испуге попятился.
— Подать мою шпагу! Ты что, не понял?.. Я покажу этим псам, каково разевать пасть на королевский Град! Прочь с дороги!
Ладислаус встал на пороге открытой двери.
— Нет, ваше превосходительство, вам туда нельзя! Не могу допустить.
— Что за чушь! Прочь, я сказал! — взъярился лейб-медик.
— Не пущу, ваше превосходительство! Хоть убейте! — Побелев как мел, слуга, видно, решил стоять насмерть.
— Ты в своем уме, парень? Или ты из той же банды? Подать сюда мою шпагу!
— Нет у вас никакой шпаги, ваше превосходительство, да и ни к чему она. Там такое творится! Там — верная смерть!.. Храбрость, конечно, важное дело, только сейчас толку от нее не будет… Хотите, я потом проведу вас через двор ко дворцу архиепископа. Оттудова впотьмах легко скрыться. Ворота я запер. Они, слава богу, дубовые. Так быстро с ними не сладишь… Нет, разве ж можно головой в пекло! Не могу допустить!
Господин императорский лейб-медик начал приходить в себя. Он обвел взглядом комнату.
— Где Лиза?
— И след простыл.
— Я должен ее найти. Куда она подевалась?
— Не могу знать.
Флюгбайль жалобно застонал, он вдруг снова уподобился беспомощному ребенку.