Чёрный ворон. (Оставшийся): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На какое-то мгновение в клубе спрессовалась тишина, потом ее всколыхнул крик начальника ревкома Долбоносова:

— Прекратите идиотское шутки!

Он вскочил на ноги, правая рука потянулась к кобуре, но тут грянул выстрел — сумасшедший Шельменко послал пулю с кольта прямиком в его переносицу. Мечта Сени Кацмана отчасти сбылась. Долбоносов шарпнулся, обмяк и с трудом опустился на свое место. Его утиная голова упала на грудь, нос-долото нацелился в пол, показывая, куда сказано было сложить оружие.

— Может, кому-то ище не понятно? — повел кольтом по первому ряду юродивый Шельменко.

Сеня Кацман, Сыромятников, Красуцкий, а за ними и другая козырная братия, хапливо отстегивали кобуры вместе с пасками, бросали додольное оружие, демонстративно отодвигая ногами дальше от себя.

Красноармейцы в задних рядах также загрюкали ружьями об пол, мешая друг другу и бряцая дулами, потому что длинные трехлинейки аккуратно не вмещались у ног.

Чтобы они шевелились быстрее, один из контроллеров, которые бодрствовали зал, — это был Петрусь Маковой, — подошел к задним рядам и так замахнулся гранатой, что москалики в один мент понагибали головы, заслонив руками уши, словно боялись не «кукурузных» осколков, а только оглушительного взрыва.

— Атставите! — крикнул оглашенный Шельменко. — Всем растулить уши, потому что сейчас наш самодеятельный хор исполнит славень «Еще не умерла Украина».

После лихового взмаха его руки, в которой поблескивал кольт, на сцену высыпало нескольконадцать хористов (они же все-таки, видно из всего, собирались играть и комедию, ибо облечены были, как лицедеи, — кто в сурдуте с галстуком-бантом, кто в старорежимном офицерском строе, кто в драной крестьянской куцыне, одна же прахрешая барышня красовалась в рюшах, оборках и кружевах), так вот, эти хористы-лицедеи мельком выстроились в три рядочки, убрав более каждый серьезный вид под торжественный момент.

Однако причинный Шельменко и дальше загадывал свои прихоти: Происшествия: Lenta.ru.

— Всем, кто есть в зале, приказываю, будучи, встать и, тее-то, вместе с хором по правде петь наш славень! А кто не сможет, не будет знать слов или еще по какой глупой причине, тот будет, извиняйте, расстрелян сейчас же.

После такого предупреждения публика встала на ноги, кроме, разумеется, начальника ревкома Долбоносова, которому уже подвивали черти. Увидев, как встало начальство, выструнчились, конечно, и москалики в задних рядах. Они и с оттуленными ушами плохо смыслили, чего от них хочет этот сумасброд с волчьим оскалом. Да когда речь идет о расстреле, то и глухой уторопает, что ему говорят.

Тем временем сдуренный Шельменко, вернувшись боком к хору, махнул кольтом, как тот капеллан дирижерской палочкой, и хор пришкварил:

Стены раздвинулись от того могучего пения, высоко вверх поднялся потолок, и гром за окном присоединился к хору.

В зале тоже пели все до одного, а кто и не пел, то бойко нарушил губами, выокруглял рот, боясь створить пельку даже там, где годилось. Нет, это надо было видеть и слышать, как они дружно пели, как кутуляли челюстями, зажевывая непонятные слова, натужно глотали воздух, аж борлаки им ходили по ходору, ревели, лепетали, мугикали, мычали, но все то, как это ни странно, сливалось в единую цельную мелодию, в победную осанну, от которой мороз гулял вне спины. Может, так толком все получалось потому, что хор слаженным многоголосием накрывал и выравнивал испуганное лепетание зала, хотя и здесь, вне сцены, некоторые пели по-настоящему, вкладывая в гимн «душу и тело».

Сеня Кацман помнил из этой песни только первую строчку: «Ещё не умерла…» — зато он знал, что это чертовски крамола, которую надо выпекать раскалённым железом. Да что поделать, должен был придуриваться, что он также поет, — хорошо, стоявший в первом ряду совсем близко к хору, никто и не второпает, как оно есть на самом деле, — и Сеня широко разинял рот, подкивывал себе головой, сбрасывая вверх тонкие бровята, всполошанно водил глазами, одно из которых было косенькое, да само оно заприметило, что начальник упродкома Сыромятников тоже мелет губами, а военком Красуцкий с чувством выводит каждое слово.

Удивительно трогательный вид имели голомозые москалики — чудные такие, мелкие, ушастые, наивные, соплясатые, ну долой тебе дети, они гудели, как жуки, но так вдохновенно, что можно было зарыдать от этого зрелища. У всех роты стояли буквой «о», и из оцих о-образных дырочек, как из дупел или нор, всплывало какое-то наудовыжее жалостное гудение жуков.

Черный Ворон аж восхищался ими, даже возникло глупое желание продлить им на минутку-другую жизнь, пусть бы еще и затанцевали, ведь они, эти суслики, скоро сгинут, как роса на солнце. Тем не менее, он знал и то, что дальше медлить рискованно, стольких людей нельзя долго держать в повиновении даже под гипнозом гимна и «кукурузы». Поэтому, когда в клуб зашли еще Сутяга и Козуб, он решительно махнул бравнингом: пора!

Вурдалака и дальше оставался на сцене, продолжал дирижировать хором и залом, а Маковой с Колядой стали выводить почетных гостей из клуба. Брали по трое-четверо под стражу и конвоировали в кладовую с цементным полом. На улице репежил дождь, гремело, стены в амбаре были грубые, поэтому выстрелы оттуда почти не слышались. Да — как будто кто кнутом хлопал.

— Неужели вы нас г-гастгеляете? — с дрожащим удивлением спросил Сеня, когда его выводили в первой тройке вместе с Красуцким и Сыромятниковым. — Это будет вашей большой ошибкой. Вы могли бы нас обменять…

— Ну ты, меняйло! — дулом револьвера Коляда толкнул его между лопатки. — Ты шо, Дзиржиньский или шо! За тебя не дадут и собачьего хвоста.

Неожиданно Сеня сорвался и побежал. Согнулся, запетлял по-заячьи, но Коляда не торопился. Смедли подвёл «штайера» в вытянутой руке, прискалил глаз и, отпустив беглеца ещё шагов на пять, нажал на спуск. Как раз в этот миг ударил гром, заглушив выстрел, Сеня ткнулся лицом в лужу.

— Громом убило, шо ли, — пожал плечами Коляда. — Мне еще бабушка говорили, что нельзя бегать в грозу, потому что убьет. Хутчий прячьтесь, ребята, в кладовку.

— Если бы знал, где упадешь… — сам к себе буркнул Красуцкий. Он уже смирился со смертью. — Собирались смотреть спектакль, а вышел…

— Концерт, егэ? — сочувственно сказал Коляда. — Пойдем, потому что смокнете.

А спектакль сыграла сама судьба, которая послала Черному Ворону третью встречу с женщиной, разбудившей в нем усыпленный гонор. Каждый раз она была иначе, неуловно иначе, только знакомая еще с первой встречи ироничная улыбка и сейчас дрожала в ее серых глазах. Тина видела, как, прежде чем подойти к ней за кулисами, он достал из кармана платок, вытер руки, лоб. Еще раз огляделся вокруг, или никто не заметит их вместе.

— Мне не снится? — спросил.

Совпадения красивой была эта руководительница любительского драмкружка и хористка — гипюровая блузка с рукавами-буфами делала её осанку эфирной, высокий воротничок открывал неприкосновенно белую шею, а из-под напуска-нимба короткой причёски смотрели такие вельможные глаза, что он невольно обратился к ней на «вы».

— Откуда вы, Тино?

— Оттудаль, — сказала она. — И все ближе к вам, господин атаман. Я теперь учительствую в Лебедине.