Чёрный ворон. (Оставшийся): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Может, Веремий еще поступит, а может, его по пути что-то насторожило или всполошало. Аннушка до боли в глазах вглядывалась в темноту, вслушивалась в ночь, пока поняла, что его не будет.

Поколебавшись, завязала в белую шматину горбушку хлеба и несколько уже холодных бараболь, затем снова заглянула к мельнице, положила тот узелок за порог. Причинила рычажные двери, вновь зависшие ржавыми занавесями, и ушла. Ушла, так и не заметив здесь еще одну птицу, которая примостилась на крыле ветряной мельницы. Это был черный ворон. Он смотрел вслед Ганнухе и, хотя был слеп на один глаз, видел все, что его интересовало. Сейчас ворон как-то так чудесно шею шеей и крыльями, словно «пожал плечами».

2

Ничто так не подавляет мужчину, как безнадега.

В первый раз она заглянула нам в глаза осенью двадцатого года после замирения поляков с русскими. Украинская армия, которую мы так выглядели и с которой собирались вымести москаля из родного края, перешла Збруч, где поляки, бывшие наши союзники, бросили ее в лагеря с полным завешением оружия. Но мы еще этого не знали. Не ведали всей правды. Нас кормили легендами, а потом кое-кто из нас и сам начал их придумывать. Так легче было. Я же верил только в одну легенду — ту, которую мы оставим после себя потомкам. Чем дольше продержимся против оккупанта, тем больше надежда на предстоящую лестницу нашей борьбы. А если сейчас сложим оружие — то это уже на веки вечные.

Если бы мы знали правду о нашей армии, правительстве, о растерянности наших главных проводников, то могли бы и сами все вернуть иначе. Могли собраться воедино и пойти на Киев. Да недоставало нам гетмана, который бы подавил анархию и самоправство.

Бодай такого, как Василий Чучупака, — терпеть не мог болтунов, имевших языки длиннее сабли. Никогда не забуду, как на шумном совещании в монастыре он хлопнул о стол рукоятью бельгийского бравнинга — и залегла такая тишина, что слышно было, как в старом сволоке шевелится шашиль. Любил порядок, послушание и хороший табак. В комнате игуменьи, где Василий разместил свой штаб, плавал дым дорогих сигарет, на столе перед ним лежала красная коробка «Camel» с одногорбым синим верблюдом, и всем было понятно, что атаман Холодного Яра недавно потрусил эшелон с деникинцами.

Можно, можно было бы идти на Киев, если бы не слепая вера в возвращение нашей армии. В сентябре двадцатого, когда в Мошнах собрались три шалаша холодноярцев (уже под предводительством Деркача), когда поступила Степная дивизия Костя Голубого, подоспели отряды Февраля, Голого, Мамая — нас только в этой местке насчитывалось тридцать тысяч, а сколько же было по всей Украине!

Ну хорошо, сошлись, а чем закончилось?

Взяли Черкассы, переполненные красными с их бронепотягами, митрельезами Гочкиса и дальнобойными пушками (из Днепра даже гатили бронеплавы), сокрушили москалей впень, хотя и не одному нашему коню хвоста оторвало, потом набрали соли, мыла, спичек, табака и разошлись по своим углам вместо того, чтобы идти дальше. Э, что теперь говорить! Поздно об этом говорить и думать.

Правильно тогда сказал Трофим Голый, когда мы стали перекурить при дороге: «Мой вояка — серая крестьянская кобыла: хочет — везёт, хочет — нет. Набрали дяди доброго крама, так уж рвутся домой женщин порадуют. Они, видишь ли, привыкли больший круг своих стрех воевать. А то б…» — Голый замечтанно взглянул в небо и увидел на телеграфном столбе два необорванных провода. Мгновением достал мавзера: бах-бах — и провода повисли, а Трофим так, как будто это ему было завыигрышки (таки любил атаман позадаваться), дул в дуло мавзера и окликнул к своим казакам: «Заводи нашу!»

И поехали головке на городищенские насиженные гнезда, затянув любимую песню:

Пели так, словно по Украине было прежде всего их Городище и близлежащие села возле него, а они вот заехали в дикие поля, налетели в черкасские края погулять да и попускали здесь своих коней пастись.

Но это было время, когда казалось, что все еще впереди. То время истекло, наступил час призрачных чаяний, одчая и невероятной усталости.

Иногда из-за границы нет-нет да и появлялись посланцы, клявшиеся, что там, по Збручу, собирается на силе и формируется новая наша армия, что вскоре прозвучит общий лозунг — сигнал к всеукраинскому восстанию. Это они так поддерживали наш дух.

Однако надежда на победу таяла, а нашей армии не было и не было. Думаю, что, если бы не черный тупик, мало кто из повстанцев заломился бы, пошел на амнестию, предал лес. Нервы больше не выдерживали. И у меня они тоже были не железные. Я уже терпеть не мог зарубежных эмиссаров, приходивших нас подбадривать, готов был расстреливать их как провокаторов. Весной двадцать первого еще один такой умака прибился к нам, выпорол из подкладки полотнянку[9] (которая свидетельствовала, что он является представителем повстанческого штаба Юрка Тютюнника в Польше.

— В летнее время все начнется, — говорил он. — Украинцы в польских лагерях уже получили оружие, с нетерпением ждут главного приказа. В августе над Украиной будут кружить самолеты, делать мертвые петли, и то будет лозунг — сигнал к началу всеобщего восстания. — Он поднял вверх пальчика и прижишил голос, как будто выказывал бог знает любую тайну: — Будьте внимательны, запомните: самолеты будут делать мертвые петли.

— Слушайте, вы! — перебил я его. — Ваши байки и ободряшки нам не нужны. Мы уже три года воюем без вашей помощи и, слава Богу, держимся. А если вы такой одукованный[10], так езжайте поучать кого-то другого. Иначе я вас арестую!

— Да как вы так можете, господин атаман? Вы же сеете среди повстанцев уныние!

— Зато я никогда им не лгу.

— Я уже был и у атамана Загороднего, и у Голика-Залезняка, и у Гупала… Все они выслушали меня с пониманием… — и далее плён чушь эмиссар.

— Вы их своими ложями заведете под глупого хату. А меня — нет. Уходите отсюда, потому что я вам покажу, что такое мертвая петля. Вон на том дубе.

Я его выпихнул из нашего лагеря, как паршивую овцу. Потом немного сожалел: может, погорячился? Какая же то тяжкая вещь — не верить обещаниям, если они совпадают с твоими чаяниями.

3

…Подох ему перехватил запах понтийской азалии, кадила душистого и дикой орхидеи. Какая-то странная чертовщина вышла с ним сеи ночи, да не знать, где у нее хвост. Евдося… Дося — две ведьмы вдруг соединились в одну, потому что это же одно и то же имя, — лиш теперь подумал себе Чёрный Ворон, когда за Досей уже и полоса легла. Две чертицы. Одна старшая, вторая младшая, и вот эта старшая одолжила у младшей ноченьку золотую, или, может, младшая выпросила у старшего чар на одну ночь, потому что к чему бы это Дося оказалась аж у Ирдынских болот?

Ворона принес сюда Мудей после того, как его растолкло у Староселья, да если бы только его одного. Сам видел, как упал подкошенный пулемётной очередью Маковой, затем Ёж, за ним Добривечер… После гранатного взрыва полетел-покотился с лошади Вовкулака, та быстро вскочил на ноги, подбежал к убитому коню, упал на колени. Видно, был контужен, потому что что-то кричал, заикаясь и, уже не ведая, что делает, пытался снять с убитого коня седло. «Покинь! — окликнул ему Ворон. — Покинь и — за мной!» — и Вовкулака его не слышал — или оглох от взрыва, или прочь потерялся, потому что и дальше рассупонировал седло. Ворон развернул Мудея, бросился к Вовкулаке, и тут его сперва ударило в ногу, потом пропекло насквозь, шарпнуло изнутри, в глазах загорелись свечи. Он завалился на шею коня, цепляясь за его гриву, и уже ничего не видел, да ещё какое-то время сквозь тьму слышал, как стугонят копыта, только не мог сообразить, то ли они крешут под ним, то ли по нему…

Глаза открыл в лесу. Лежал навзничь на земле, тупая загустая боль подсказывала, что он ещё жив, однако свестись на ноги не мог. И тогда Мудей согнулся в коленях, опустился и лег возле него.

А все начиналось так весело! Небольшим отрядом, тридцать пять казаков они почти парадом зашли в Капитановку. Все как один были переодеты в буденновское манатье, а Вовкулака ехал впереди еще и с красным флагом. Надо было видеть эту самодовольную рожу с оскаленными зубами. И как ему подходил красный флаг! Вурдалака не выпускал его из рук даже тогда, когда саблей шинковал москалей, охранявших в Капитановке ссыпной пункт[11]. Они тоже встретили их весело, хотя немного и в растерянности:

— Какой празник, ребята? Пачему никто не предупредил?

— Пьервое мая! — сказал Вовкулака.

[9] Полотнянка — документ, вид на холст.

[10] Одуцированный — образованный.

[11] Ссыпной пункт — место, помещение, где собирали забранное у крестьян зерно.