Чёрный ворон. (Оставшийся): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Так итак вот. Истинно глаголю вам, ваше высокоблагородие, тее-то будучи, что не надо было нам тую машину запредельную жечь, вот бы сейчас, будучи, и подкатили бы на ней к клубу, яко проверочная чреобыкновка. Да позакак писанеет глаголит, что жженого не воскресишь, то поедем, ваше высокоблагородие, на фаэтоне. Кто-то, будучи, верхом поедет, а мы, несколько душ, с кучером покатим на фаэтоне, чтобы некоторым в носу закрутило.

У них действительно была припасена для такого дела рессорная бричка с откидным верхом, на которой ездил покойный смелянский начмил[12] Косовороткин. Начмела они, перестров в Балаклее, вежливо спровадили есть землю, а фаэтончика, вишь, сохранили. Напинало на нем было очень кстати, потому что еще утром стало супиться на дождь, и они даже стали переживать за красное начальство, лишь бы непогода не сорвала им праздник. Что касается самой операции, то оно с дождем, наверное, еще лепше, сотня охраны завода, смешанная из москалей и китайцев, может нализаться еще до полудня (спирта на сахарный — утонуть можно), тогда с ними легче будет болтать. Ворон решил, что для такой болтовни хватит двух десятков казаков, чтобы меньше привлекать внимание на подъезде к Лебедину, да и тех надо разбить на небольшие группы и запустить с разных сторон.

К полудню, когда должны были начаться урочистости, набухшее тучами небо уже погурило предгрозям, однако сквозь врата сахароварни то и дело проездили брички, бидарки, подводы, верхушки и останавливались во дворе ближе к клубу, где их встречал медным рёвом оркестр. Хорошо наобеданные гости (потому что где еще тот праздничный ужин!) — краснопикие, масные, распашевшие, в парадных френчах, рыпучих сапогах и портупеях, — леньковато-весело козыряли друг другу, ручкались, что-то там себе погуковали для годится и почтением сходили на крыльцо. Здесь, у дверей, стояло двое красноармейцев в белых кителях, они проверяли документы, а перед некоторыми начальниками только вытягивались в струну и отдавали «честь».

Зал был просторным, они развальковато вседались кому где принадлежало, потому что всякий и везде знал свое место — кому ближе к сцене, а кто-то, может, и средоточивейшего ряда еще не доскочил. Вот так, без толчеи и суеты, гости заполнили залу до отказа, поснимали фуражки и заходились обмахивать ими потные лица — здесь и так варило перед грозой, а еще напыхали такими испарениями, что мухи падали на лету.

Начальник Звенигородской уездной ЧК Сеня Кацман — симпатичный молодой человек, только сухоребрый и косенький на один глаз, — сидя в первом ряду, тоже обливался потом, но не снимал ни фуражки, ни кожанку, потому что, говорили, любительским драматическим кружком заправляет такая галстук (она и сама будет играть в пьесе), что должен держаться форса.

По правую руку от Сени Кацмана сидел дежковатый начальник упродкома[13] Сыромятников, из пащеки которого тхнуло, как из жомовой ямы, а левобочь крутил по сторонам утиной головой начальник ревкома Долбоносов. У него и правда был нос-долото, приплюснутый и длинный, как у качура.

Возле Долбоносова сидел, высоко закинув ногу на ногу и помахивая носаком хромового сапога, военком Красуцкий, добродушный хитрый хохол, щегольский и наодеколоненный, как и все потайные пьяницы. Сеня Кацман, по правде сказать, глубоко в душе презирал и Сыромятникова, и Долбоносова, и Красуцкого, слепо делавших свою работу, не понимая политического момента.

Это они, болваны, придумали опьяненный бесхлебный праздник урожая, забрав в хохла все до зернины. Ничего, поступит время — и Сеня им припомнит, кто дразнил гусей, компрометируя власть. А сейчас он сидит между ними только по долгу в надежде, что хоть спектакль оправдает его приезд на это идиотское сборище. Не так же спектакль, как тот галстук, что будет играть сегодня на сцене.

Еще сильнее Сеня презирал голодранцев, сидевших позади, — всех отих комнезамовцев, партийцев, активистов, которые были никем, а хотели стать всем только из-за того, что, лентяи, светили голыми сраками. Ничего, поступит время — и Сеня поставит к стенке этих крикунов с вечно голодными глазами. Сначала их, потом Красуцкого, тогда Долбоносова, за ним Сыромятникова. Нет, наоборот, сперва Сыромятникова, потому что от него так тхнет, что Сеню вот-вот вывернет.

За активистами и всякой босотой сидели в последних рядах, держа между колен винтовки, три десятка красноармейцев, — этих нагнали сюда охранять почтенное собрание. Им до одного места и это праздник, и спектакль, но должны сидеть на чатах, чтобы и комар не влетел в зал. Сеня этих стрелять не будет, такие, как они, сами будут стрелять, выполняя его приказы.

А всех остальных к стенке: «Аго-о-онь!!»

Сеня вздрогнул, потому что на улице и правда тарахнуло. Начиналась гроза.

— А этот клубушко с грамаатводом? — забеспокоился Сыромятников.

— Но боись, — скосил на него глаз Сеня. — Здесь тебе ночево ние гозит. Это сама пгигода пгиветствует нас небесным салютом! Пага начинать.

Тем временем в клуб подкатил фаэтон — как раз тогда, когда ударила молния и стряхнула на землю тяжелые капли дождя. Из-под напинала выскочило четверо запоздалых, но очень строгих «начальников», один из них был бородатый, поэтому охранник в белом кителе, стоявший на крыльце, попросил предъявить документы.

— Пшол вон! — грянул на него бородач. — Ты что, не отошь — губчека! Щас я лечно проверю, кого вы вздесь собрале!

— Но… пазвольте.

— Долой с глаз оба! — сказал бородач таким тоном, что «белые кительки», ухватив ноги на плечи, дременули в свою кассарню, где уже также порядковала вездесущая «чреобычнока».

Охранную сотню завода аккуратно разоружали до выяснения особых обстоятельств.

Трое «губчекистов» тихонько зашли в зал, а четвёртый из коридора шмыгнул за кулисы. Может бы, на них обратили больше внимания, если бы именно здесь не сорвались аплодисменты — публика потребовала начинать.

И все началось. Раздвинулся занавес, на сцене появился… солдат ещё аж тои древней-древней царской армии, в белой бескозырке, белых брюках и синем мундире с красными отлогами.

— Шельменко-деншчик, — прокатился шепот в зале. — Ты сматри, какой страшный, шельма.

Но страшной у солдата была только мармыза. Когда же он заговорил, то по рядам прокатился смешок.

— Я, Шельменко-денщик, будучи сказают, не люблю неправды опущ хрена, правдой живу на свете и, будучи, всем ее в глаза так и сыплю, как песком. А потому, будучи, и глаголю вам так, как книга пишет. Попрошу всех предъявит документы!

Шельменко, оскалев зубы, сделал в зал такие круглые глаза, что все засмеялись. Даже солдатня, сидевшая в задних рядах, замергла, словно по команде, хотя и не второпала, к чему он клонит, этот ряженый комедиянт.

— Я, будучи, не тот денщик, что вы себе думаете, — вел далее сумасброд Шельменко. — Я, тее-то, денщик начальника губернской чека и, будучи с ним в отсоем зале, еще раз приказываю всем предъявит документы.

Он прибаулок и, пока растерянная публика переглядывалась между собой, выхватил из кармана «кукурузу», замахнулся ею и зарычал:

— Всьо оружеет на пол! Клуб окружон и в случает сопротивления будёт забросан гранатами!

После такой команды все сидевшие в зале шугнули глазами на дверь, но с места никто и не рыпнулся: у выхода стояло трое неизвестных, каждый держал в одной руке гранату, во второй — револьвер.

— Выпалнят предание! — гаркнул бородатый, щелкнув безопасником бравнинга.

[12] Начмил — начальник милиции.

[13] Упродком — уездный продовольственный комитет.