— Говорится, да.
— Тогда делит мёня внимательно.
Чтобы все было похоже на правду, я наставил на него наган и велел позвать начальника станции и кассира со всеми имеющимися в кассе деньгами. Его глаз снова забавно дернулся, но сукин сын приоткрыл дверь и окликнул:
— Ледяев! Капула! Ка мнэ!
В комнату они вкатились вместе и, угледев «бандита» с наганом, все поняли. Кассир Капула быстро принёс брезентовую сумку из деньгами.
— Вы можете дать нам расписку в том, што забрали деньги? — вдруг спросил чекист.
— Канешно, — сказал я. — Дайтье карандаш и бумагу.
Я сделал это с большой радостью. Письменно засвидетельствовал, что кассу реквизировал сотник Метель, поскольку среди шкурников деньги ходят и на том свете.
Прочитав расписку, чекист посмотрел на меня, как пёс на отруби.
— Вы что, издеваетесь?
— Пожалов, да, — сказал я и, достав из ножен австрийский тесак, резонул по телефонным проводам.
— Вы наступающей бандит, — «подмигнул» мне сукин сын.
— А ты сомневался? — Я вогнал тесака ему в левый нагрудный карман. Он неуклюже сполз со стула на пол.
Начальник станции и кассир подняли руки.
— Служащих мы не трогаем, — объяснил я. — Если не будете показывать нос на улицу, то будете живы.
А на улице все происходило быстро и слаженно: казаки не только разоружили охрану и милицию, но успели уже всех раздеть и, как овец, загнать в пристанционный амбар с зарешеченными окошками. Сделали это без единого выстрела. Под стеной остался в луже крови командир охранного отдела, который «ние понял» приказа Вовкулаки.
Прихватив кое-что из вещей и провизии, мы лесом отошли под Новую Осоту. Здесь, как в лучшие времена, я выстроил отряд и объявил благодарность «за взятие станции Фундуклеевки». Казаки взбодрились, да вскоре разгорелся и спор. Бегу не мог смириться с тем, что мы не истребили охрану станций. После смерти брата им трясла жажда мести. Его поддержали Ладим и Неверующий Фома.
— Ребята, — сказал я. — Теперь другая война. Отвага не должна упиваться только кровью.
Ладим, будто ничего не слыша, медленно затянул:
Когда я впервые услышал од Ладыма эту песню, был уверен, что он ее придумал сам. Уж нет — Ладим сказал, что этой песне уже сотни, может, и тысяча лит. И вот получалось так, что кто-то через столетие подсказывал мне, как действовать дальше. Иди в Лебединский лес, приказывал он. Вскоре жатва — и большевики снова попрут грабить крестьян. Иди и препятствуй им как только можешь.
Ладим знал, что и для кого поёт. Поэтому он никогда не допевал эту песню до конца. Потому что то, о чем там пелось дальше, свершилось сотни, а может, и тысячу лет назад:
Вскоре мы уже были в Лебединском лесу. В июле — августе сгорели канцелярии не одного волисполкома, где составлялись списки о налоговой повинности. Как ото волос на голове, так был сочтен и каждый колосок крестьянина, над душой которого и дальше стоял красномордый продотрядец. Поэтому, как только выпадал случай, мы охотно учили этих упырей вместо хлеба есть святую земельку. Один только Ладим вышил на своем шлике семь красных крестиков. Но и нам становилось тесно в лесах.
Ударные группы гоняли нас с места на место. Выскальзывать из облав становилось все труднее. Иногда спасались только Божьей помечей.
3
Того августовского к вечеру ничто не предвещало беды.
Они тройкой — Ворон, Вовкулака и «дикий» Гриц — переезжали плотину над ставом, лежавшим в широкой котловине недалеко от деревни Крымки. Было так тихо и спокойно, что Вовкулака предложил искупаться. Он давно расхристал на себе белый милицейский китель (подарок «бабушки Фундуклеевки») и действительно был не от того, чтобы освежиться в ставочку после целодневного «патруулирования дорог». Ворон еще не успел ему возразить, как по ту сторону луговины, за ставом, в небольшом перелеске заржала лошадь. Вслед за тем ржанием бахнули выстрелы, и из-за деревьев один за другим начали выскакивать всадники. Их было не меньше, как два десятка.
Ворон, не долго думая, сбил с карабина переднего, однако они с диким гиком неслись вперёд. Не было другого совета, как сбегать. Ворон, Вовкулака и Гриць погнали в сторону леса, в который было с полутора верстов. Выхватившись из котловины наверх, они уже видели его темную стену. Но преследователи не отставали. Их галайканье становилось чемраз громче, выстрелы ближе.
Когда в лес зоставалось шагов из двести (лель, такое уже было!), вдруг полетела сторчма Вовкулачина Тася. Пуля попала ей в белую «чулку», и Тася так упала с разгона, что с жутким ржанием ещё долго сунулась по траве, а Вовкулака, вылетев из седла, катился впереди неё.
Ворон резко остановил Мудея, аж тот встал на дыбы. Дальше все состоялось, словно в страшном сне, когда нельзя ни во что вмешаться и ничего изменить. Вурдалака вскочил на ноги, выпрямился и, обестяжеленный, повернулся лицом к врагу. Ворон увидел, как на его белом милицейском кителе — как раз между лопатками — расплывается красное пятно. Пуля, попав в грудь, вышла навылет. Вурдалака, заточившись, ухватился за высокий малиновый чертополох. Зажал в горсти острое колючье, да боли уже не почувствовал. Он упал навзнак с малиновым цветком в руке.
Это был тот случай, когда нет возможности вынести товарища с поля смерти. Всадники мелькали так близко, что, если бы не граната, шанса на побег бы не было. Оглушив передних, Ворон пустил Мудея навскач.