Гриц уже ждал его на опушке леса, еще чуть — и атаман скроется за деревьями. «Червенцы» знали, что в лесу им казаков не достать, поэтому все вместе, словно по команде, спешились и открыли огонь «с колена». Пуля Ворона все-таки задела — черкнув по главе, содрала кожу до кости. Да он уже был в безопасности.
— Господин атаман… — услышал испуганный голос Грица. — Вы живы?
— А ты как думаешь?
— У вас кровь на лице.
— Не бойся, — сказал Ворон. — Я твердоголовый.
Он одырвал от парусиновой рубашки рукав, вытер им рану, лицо, а тогда перевязал себе голову. Сделал это так ловко, как будто обматывался рукавом каждый день. Внял: не слышно ли погони? Та услышал только тихое всхлипывание.
— Гриша, ты что?
— Нет Вовкулаки…
— Нет.
— Нет нашего бунчужного… Как теперь нам без него? Он же был… был душой…
Гриц вспомнил, как Вовкулака целовал знамёна, которого он, «дикий» Гриц, хранил в Холодном Яру, и ещё сильнее расплакался.
— Плач, казачье, — сказал атаман, глотая соленый клубок. — Плач, не стесняйся.
В лесу быстро темнело. Ворон сидел под деревом и курил уже третью сигарету.
— Чего мы ждем? — спросил Гриц.
— Увидишь.
Гриц понял. Они подождали, пока всядется ночь, а тогда тихо выбрались на опушку леса. Над полем было светлее. «Червенцы», видно, давно потрюхикали праздновать победу.
На том месте что-то вроде чернело — похожее, там лежал убитый конь, однако у Ворона появилась легонькая надежда: а вдруг? Он оставил Гришу на опушке, а сам уехал в поле. Нет, Вовкулака забрали. За убитого лешего им полагалось вознаграждение. А лошадиных трупов было два — того скакуна, что наскочил на Воронову «кукурузу», и…
Ворон соскочил на землю и увидел, что Тася ещё жива. Она лежала на стороне и тихо стонала.
— Тася… Тасенька…
Маленькая звездочка отражалась в ее большом, темном глазу. То дрожала слеза.
Ворон достал наган. Это единственное, что он мог еще сделать для Таси. Когда приставил дуло к уху, она все поняла и прищурила глаз.
— Догоняй Вовкулаку, — сказал Ворон. — Вам будет хорошо вдвоём…
Отвернувшись, он спустил курок. Ночью выстрел громче, чем днем. Мудей, сгромождавшись, отскочил в сторону.
4
Что его снова повело к Лящевому хутору?
Они с Грицем заехали туда ночью, и атаман отведал, что ни ветры, ни дожди не выбавили духа пожарища. Завели в стодолу лошадей и, сморенные, попадали на солому. Ворон лег на том месте, где когда-то расстилал бекешу. Снилось ему или привидялось? Малиновый чертополох… фиолетовый глаз лошади… холки белой груди… и мир… целый отдельный мир, где есть свои леса, долины, озера, благовония, дороги…
И увидел он чужую страну. А в той стране в большом храме, утопающем в золоте и хоралах, они венчаются с Тиной. Полно чужих людей: мужчины в сурдутах, женщины в длинных платьях. А он, опоздав, влетает в храм, как есть, в своем лесном облачении, увешанный гранатами; длиннющая сабля подпрыгивает на колесике, как когда-то у чернолесского атамана Облака.
«Крук! Крук!» — шелестят голоса вокруг.
Их венчает отец Алексей. Тина в розовом платье пахнет, как цветок.
Она хочет облечь ему на палец обручальное кольцо, но та замала, не налазит. Затем ускользает из её руки и падает на пол. Плохая примета, думает Ворон, однако она его не пугает. Он знает, что это сон.