Я пытаюсь представить себе детский сад, сидящий на безжалостных стульях перед кабинетом директора в начальной школе. Их ноги даже не достают до ковра на полу.
– Мне тоже не доводилось переступать порог того кабинета, – говорю я типа спокойным голосом. – Я имею в виду в начальной школе.
– Это было еще до меня, – говорит Харрисон, потом он сжимает губы, что должно означать: тут он еще много о чем мог бы рассказать.
– Нет, правда, что вы тут делаете? – не могу не спросить я.
– Нам нужны люди, чтобы обошли дом за домом, – говорит Харрисон. – Там много таких, кто ни за что не хочет уходить, хотя…
Он кивает в сторону пожара.
– Вам нужна моя помощь, – говорю я, начиная понимать. Это его способ просить о чем-то, не прося напрямую.
– Общественные службы тратят немало времени, чтобы внедрить мысль о доброй воле в головы… членов сообщества, – сознается наконец он, хотя я знаю, о чем он говорит: о школьном совете.
– И вы пришли проверить, ушли ли Лета и ее дочь.
– У шерифа много других дел.
– Лета в Солт-Лейк-Сити, – говорю я ему.
– Ну, что же… это хорошо.
– А Эди с Тифф.
– Да, в офисе шерифа.
А я на сей раз не в центре событий, я не отдаю распоряжений, я их реализую. Что бы ни происходило сейчас… я не была в лесу с Хетти, Полом и Уэйнбо, даже если там и вправду были они. Это не я набрела на «Бронко». И я всего лишь добралась до полосы, на которой запрещена парковка, и то после того, как чей-то родитель остался без головы. А теперь я просто проснулась, разве нет? Я не с Баннером и всеми остальными в лесу, где ревут бензопилы. Огонь не лижет кончики моих волос, не завивает их, не превращает в зловонный уголек.
Раньше я ничего так не хотела, как оказаться в кровавом эпицентре безумной карусели, потому что… потому что я, наверно, хотела прикоснуться к чаше Грааля. Я хотела пройтись пальцами по грубой пластмассе некой хоккейной маски, хотела услышать радостный вииизззг! удачливого беглеца из психушки, вытаскивающего из деревянной подставки нож шеф-повара.
Но я видела некую Кейси, повешенную за вспоротые кишки на ветке дерева. Я была в той камере, где умер Род.
Нет, спасибо, мистер Крейвен, мистер Карпентер, мистер Каннингам. На сей раз я прекрасно обойдусь ролью постороннего созерцателя.
Слэшеры для меня теперь чисто зрительское развлечение. Учителю истории, чтобы подойти к доске, не нужно перешагивать через человеческие трупы. Мы тихие и незаметные. Но тихие и незаметные мы вовсе не тихостью и незаметностью последних девушек, мы нервные и скромные. Мы не принадлежим к тому типу, что являет собой раковину, из которой на свет божий может явиться принцесса, чтобы глазами убийцы стрельнуть в одну, в другую сторону, мы из той раковины, в которой удобно прятаться, чтобы пережить это.
– И что? – спрашивает Харрисон; он опускается на колено, чтобы сполоснуть свою кружку в воде озера.
Потом берет мою и тоже споласкивает ее. Я опасливо передаю ее ему, потому что это что-то из ряда вон: обычно не директор моет чашки после учителей, а наоборот.
Но здесь не учительская.
– Да, я готова помочь, – говорю я ему, и он даже протягивает мне руку, чтобы помочь мне сойти с аэроглиссера на шаткие мостки.
– Я уже застолбил Сосну, – говорит Харрисон и смотрит на юг, типа предъявляя права на Кедр и Осину и все остальное в этом направлении.
Оставив Третью улицу вашей покорной.
Близ этой дороги домов меньше, но тут стоят трейлеры, а еще дома, в которых хозяева живут летом. А потом я даже получаю еще больше информации о том, что здесь происходит: Харрисону нужно, чтобы я стучала во все двери, потому что для него обитатели этих домов «мои люди», как он их называет.
В тюрьме любая любезность оборачивается скрытым оскорблением. Да.
Сюрприз-сюрприз.
Харрисон, прося меня поработать на Третьей улице, вероятно, не знает, что моя мать вот таким же образом заглаживала свои грехи. И что меня не было там в течение… Я честно говорю, я не знаю, в течение скольких лет. А прежде бывала здесь, может, до предпоследнего года учебы в школе, ходила туда, спрятав голову в плечи, пряталась от света автомобильных фар, света с веранд, от всех курильщиков и бесприютных трахарей, я заглядывала в окна трейлера моей матери, пыталась вообразить, как она там готовит обед, смотрит игровые шоу по телевизору, просматривает альбомы с фотографиями, снятыми в те времена, когда наша жизнь еще не превратилась в кошмар.
Впрочем, ей, чтобы найти хорошие времена, когда жизнь еще не превратилась в кошмар, вероятно, нужно было бы вернуться в до-Открывашкины дни. Значит… во время учебы в средней школе? Но когда я, ученица предвыпускного класса, думала о ней в школе, у меня неизбежно возникал вопрос: были ли мы с ней когда-нибудь друзьями или не были. Смогла бы я не позволить ей сесть в лодку и грести в Кровавый Лагерь в тот пятничный вечер? Смогла бы я вернуть ее в то каноэ, чтобы тот парень, который стал моим отцом, не увел ее в один из домиков, а спустя время стал еще кое-кем гораздо хуже.