Под этим он имеет в виду менее «опасные».
Но в картотеке про материалы Армитедж не было ни слова.
Наверное, это к лучшему. Готова поспорить, если бы что нашлось, то это был бы чистый слэшер. Или черновики книги, которую, по словам Баннера, писала Армитедж: об убийствах в Пруфроке – про все убийства, какие были. Очень много страниц, да. Может быть, не один том. С открытым окончанием и кровавыми отпечатками пальцев.
– Вот он, – говорит Харрисон, выставляя перед собой кружку, как указательный палец.
Я смотрю туда, куда он указывает, думаю поначалу, что он имеет в виду какие-то очертания вдалеке на Острове сокровищ – какого-нибудь обладателя бензопилы, севшего на мель, давшее течь каноэ, на котором они пытались переправиться. Кожаное Лицо, высаженный на необитаемом острове, поднимающий над головой своими руками маппета семейную бензопилу, его лицо с засохшей кожей все еще способно передавать эмоции – «панику», «грусть» и «одиночество».
Но Харрисон имеет в виду нечто более близкое.
– Ой, – говорю я и тут же оглядываюсь в поисках Кристи Кристи, устанавливающей свою треногу для съемок.
Харрисон показывает на коричневые древесные зубцы, торчащие над водой.
Трофейный лось отца Баннера обходит свои владения.
Если бы я была пловчихой и если бы это озеро согласилось меня принять, я могла бы прямо сейчас доплыть туда, вытащить эти рога, вернуть их на стену общей комнаты в доме Баннера и Леты.
Но это не вернуло бы нас назад во времени – в дни до Стейси Грейвс. До Мрачного Мельника.
До того, как мы получили то, что имеем.
– Детишки говорят, что по ночам он вылезает на берег, цокает копытами по Главной улице, – говорит Харрисон, имея в виду лося. – Он заглядывает в окна своим единственным мраморным глазом, и если вы видите, что он смотрит на вас таким вот образом, то жить вам остается семь дней.
– Сто лет назад это был Иезекииль, – вставляю я. – А после или до него, не знаю, было… была эта женщина, которую, предположительно, убили и спрятали где-то в долине.
– Да, Джози Сек, – говорит Харрисон.
Услышав это, я кидаю взгляд на него.
– Мать предполагаемой Озерной ведьмы Стейси Грейвс? – игриво говорит Харрисон, чуть ли не кокетливо хлопая веками. – Разве учительница по истории средней школы не должна быть в курсе всех местных легенд?
– Которая была женой Летча Грейвса, – говорю я в ответ и продолжаю, возвышая голос: – И которую Летч Грейвс убил по требованию Иезекииля, этого проповедника огня и серы, которого нашли нагим и тараторящим что-то невнятное в этом лесу в… Это был тысяча восемьсот семьдесят девятый?
– Тараторящим что-то невнятное? – спрашивает Харрисон.
– Когда кто-то есть воплощение зла, он тараторит.
– Может быть, в те времена все проповедники были воплощением зла.
– В те времена?
Харрисон усмехается на этот вопрос, допивает кофе. Остатки выплескивает в озеро.
– Кофеинезированная форель, – говорю я, расплескивая мои недопитые полкружки, чтобы земля вокруг занялась, чтобы мои остатки соединились с его.
– Я говорил с миссис Йэнссон о Хетти, – говорит он, переводя наш разговор на более низкую передачу.
– Вы ей не сказали о видео Лемми?
– Видео?
– Бог с ним, извините, – с опозданием говорю я, потому что Лемми, конечно, отсоединил свой телефон от проектора, прежде чем Харрисон начал задавать вопросы про мертвые тела.
Харрисон отрицательно качает на это головой.
– Мистер Синглтон был учеником переходного класса Греты Эрлинг, когда я работал в начальной школе Голдинга. В те времена он еще ни разу не переступал порога моего кабинета.