Мне в ответ остается только покачать головой, это она мощно. Либо так, либо затеять с ней драку прямо здесь, перед офисом шерифа.
– Нам нужно… – говорю я, распахивая дверь.
Тифф всматривается в темноту, в огонь, словно допрашивает его, потом ныряет у меня под рукой в дверь, чтобы заняться своим делом.
Я еще несколько мгновений стою на месте. Достаточно долго, чтобы услышать, как заработала над водой бензопила.
Это будет здорово, да.
Тифф останавливается у своего стола. Я кратчайшим путем направляюсь в кабинет.
Эди опять рисует. Все еще.
Я не спешу, стараюсь беречь нервы хотя бы внешне, но мои пальцы – опять – лезут в сумочку на ремне за очередной таблеткой.
Но я рано научилась брать с собой не больше определенного количества. Потому что ты можешь забыть, насколько зависима от них, а поймешь, только когда ты, как Самара на дне фармацевтического колодца, смотришь вверх на далекий кружок света.
– Можно мне посмотреть? – спрашиваю я.
Эди наклоняет блокнот у себя на коленях, чтобы мне не было видно, и качает головой – нет, нельзя.
Я чуть отхожу в сторону, чтобы она знала, что я не подглядываю, как раз в тот момент, когда мимо окна проходит кто-то из местных с бензопилой, а глаза Эди в этот миг превращаются в долларовые монетки, а рот в худшую из резаных ран.
У Баннера будет много дел, верно?
Затем по улице идет человек, совершенно мне не знакомый. В руках у него топор.
Я даже не думала о том, что в городе осталось столько народа.
Но, может быть, некоторые из них уже были на шоссе, когда их телефоны раззвонили эту новость.
«Тут настоящий денежный дождь. Остается только встать на ноги и ловить монеты».
Да, я это понимаю. И все же.
Я подхожу поближе к окну, пытаюсь увидеть толпу, двигающуюся по пристани, но люди с лодок и каноэ словно перевернутые черепахи – их лица трудно разглядеть.
И… и…
Я резко вдыхаю прохладный воздух.
Одно из проходящих мимо лиц смотрит на меня.
Это женщина с сумасшедшими длинными волосами, черными, путаными.
На ней светлый ночной халат, она идет босиком, но не в толпе с бензопилами. Скорее можно сказать, что толпа обтекает ее, их глаза устремлены на другой берег озера.
– Морин Прескотт, – бормочу я.
Мать Сидни из третьего «Крика».
Вот только, напоминаю я себе, это происходит в реальной жизни.
А это значит: Салли Чаламберт, бывшая последняя девушка, а ныне душевнобольной пациент, сбежавший из клиники.
Я осторожно подхожу к столу Баннера, нажимаю кнопку на его телефоне – вызов стола Тифф. На кнопке все еще тесным почерком Харди написано: МЕГ.
– Да, Джейд? – говорит Тифф в трубку.