Не знаю, стану ли я еще сочинять стихи высоких жанров. В моей литераторской жизни уже случались пятилетия несочинения стихов. Это пятилетие началось 11 января 1998 года.
Я прекращаю писать, когда перестаю ощущать драйв сочинения, когда перестаю слышать текст как движение массива звука. И когда перестаю полагать акт своего сочинения обязательным и естественным. Изготовлять же стихи всерьез по прочим личным причинам и формальным поводам, в том числе, из поддержки профессионального престижа, из нежелания выходить из формы, из привычки порядочно выполнять издательские обязательства – все это вздор. Себя не обмануть. Даже матерому версификатору, для которого собственная психика последние лет тридцать пять не более чем полигон.
И последнее. Меня интересует чужая и иная поэзия не в большей, а откровенно в меньшей степени, нежели моя собственная. И свою я сочинял или выламывал из красного воздуха, или доставал, как кролика за ухи из цилиндра, – именно с целью: самому ее прочитать. Потому что мне этой (моей) поэзии не хватало. В обиходе. Как свободы, любви, Бога, боли или еды.
Ах да. Действительно последнее. Поэт работает все же не в культуре и не в истории, не на бумаге. Он работает в ничём, в еще менее ничём, чем межзвездный вакуум, чем эмиграция, чем отсутствие читателя. И в этом, даже менее чем идеальном ничьём Ничём из идеального ничего он строит свой неидеальный текст. Такие дела.