«Жизнь – счастливая сорочка». Памяти Михаила Генделева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Арсен Ревазов

Мой Генделев

Несколько текстов

Некоторые из этих текстов написаны давно. Некоторые только сейчас. Я соединил их как умел: не по хронологии написания, не по сюжету, а как пришлось. По какому-то внутреннему ритму. Здесь и Генделев поэт, здесь и Генделев друг, в общем, все перемешано. Начнем с грустного. Потом будет повеселее.

Генделев умер, потому что очень хотел жить. И согласился на эту жутковатую операцию. Хочется сказать: молодец, Миша! Но жаль ведь. По-блядски жаль и тоскливо.

Если предположить, что душа Генделева способна подняться на полтора-два метра над телом, то вид с могилы ее восхищает. Иудейские горы сколько хватит взгляда. Все нежное, коричневое, плавное, зеленое, прозрачное. Для разнообразия попадаются пятна из белых кубиков домов. Объемные клубящиеся облака плывут под густым синим небом. Конечно, для наслаждения видом душа должна обладать классическим человеческим зрением.

Проверить, существует ли сознание вне тела, а именно есть ли жизнь после смерти мы не можем. Мы не можем, но нам придется. И, к сожалению, Генделев это уже проверяет. Я уверен, что еще много лет он бы прекрасно обошелся без этого знания, но предположим, что есть. Не исключено, что есть.

Тогда грустно. Да, мы потеряли Мишу. Но одного Мишу. И сохранили все остальное. А он потерял всех нас. Сразу. Всех вообще. Не считая возможность писать стихи, любить женщин, веселиться, вкусно готовить, пить водку, интересно разговаривать. То есть, каким же крутым местом должен быть рай, если он компенсирует такую серьезную потерю?

И почему, чтобы попасть в это крутое место, надо сначала обязательно умереть?!

Словом, лично мне жалко не столько всех осиротевших нас, хотя, конечно, нас жалко, но прежде всего Генделева. Он так любил жизнь! Он так не хотел умирать, не умел умирать, и вообще не любил смерть, но признавая ее величие, тщательно разбирался с ней с помощью стихов. Ужас.

Или все-таки я не прав, и Закон Сохранения как один из самых фундаментальных и универсальных законов Вселенной работает и на том свете? Тогда потеря Мишей всего, что у него было, должна быть ему очень и очень серьезно скомпенсирована. Прямо вот очень серьезно. Может, компания Гомера, Горация, Данте, Шекспира, Блейка, Пушкина, Мандельштама и даже Бродского? Достойная компания. Генделев очень любил достойные компании и дорожил ими.

Но это ему, Мише. А нам? Тут?.. Ну ладно, Бог с нами. Не хочется мелочиться. Мы потерпим. Лишь бы ему там было хорошо. Вид с могилы уже удался. Хорошо для налаживания новой оптики души. А дальше Генделев сам разберется. Он умеет улаживать свои дела.

Но не все потеряно и для нас. С Мишей по-прежнему можно говорить. Алгоритмы разговора заданы всей прошлой жизнью. Слух, язык, мозг все помнят. Более или менее понятно, что он ответит тебе на ту или иную фразу. Легко верится, что он говорит именно это и именно с такой интонацией. Все по-настоящему. Генделев возражает, соглашается, молчит (ну это редко), перебивает. И жесты, жесты – они просто сводят с ума. Взведенные плечи, резкий поворот. Руки перекрещиваются как молнии. Миша, как же так?! Ты позавчера был жив, а сегодня в твою честь можно улицы называть?!?

Вот такой вызывающий заголовок. Ну правда, где эпос, а где постмодернизм? Постмодернизм чувствует себя расположенным настолько после всего, что случилось за последние три с половиной тысячи лет в культуре, в таком конце последней из всех эпох, что ему эпос и пародировать-то неудобно. И тут вдруг появляется Генделев. Весь такой на пафосе и с бабочкой. Но не на чистом пафосе, как лох педальный, а вполне себе с иронией, с мета-иронией, с пост-иронией. «На моих похоронах будет много ебанах».

Генделев создал и неожиданный, и довольно трудный в исполнении язык. Пафос и стеб. Эпос и постмодернизм. Сады Аллаха и шли б вы на хуй.

На очередной годовщине смерти мне порезала слух не скажу чья клишированная фраза, что Генделев – это золотой фонд русской поэзии. Генделев – это не золотой фонд русской поэзии. Это абсолютно платиновый фонд. Он не сводил с ума думающих молодых людей, как Бродский, или экзальтированных девушек, как Блок. Или всех подряд, как Пушкин, потому что язык был молодой и новый, и страна была молодая и новая. Но Пушкин по сравнению с Генделевым – просто ребенок, неожиданно рисующий прекрасные акварели, акварели в том месте, где до этого были только наскальные рисунки. А Генделев через 200 лет уже не про детство, понятное всем. Не прожжённый хрипящий голос, как Высоцкий, а кипящий булькающий гель мозга. Булькающий через сложную семантику про совсем сложные тайны бытия. Если про войну – Генделев. Если про любовь в наше время, а не во времена А. П. Керн – Генделев. Если про стихи, как высшую форму существования языка, то Бродский, а если про стихи как высшую форму сознания и что круче – познания, то опять Генделев.

Бродский влиял на всех. Где-то в конце 60-х – начале 70-х годов Бродский в русской поэзии превратился в такого великана, не сказать монстра, что даже тень от его фигуры мешала писать самостоятельно.

А тем поэтам, которые смогли выйти из-под его мощнейшего давления – просто повезло. И с чисто поэтическим талантом, и со спортивным характером. Бродский, кажется, про это что-то знал и что-то понимал. Сам назначил на всякий случай вторым поэтом России Евгения Рейна (если я не путаю). И вообще оказался неплохим литературным администратором. Отрецензировал «Ожог» после эмиграции Аксенова так, что того три года не печатали (в США Аксенов в отличие от Бродского был никем), и в результате бывшие приятели не разговаривали до самой смерти. Поменял в перестройку свое отношение к экономическому укладу русского села: «Если Евтушенко против колхозов, то я за».

Когда в Иерусалиме вышел первый сборник Генделева, эмигрантская волна быстро донесла его до рук Бродского. Бродский взял в руки сборник и поморщился: «Это что за еврейчик лезет в русскую поэзию?» Прекрасная фраза. Коротко, емко и психоаналитично. Фразу можно с фрейдистским удовольствием разбирать на несколько составляющих: христианство Бродского, иудаизм Генделева, антисионизм Бродского, сионизм Генделева и наконец, просто ревность и привычку рулить русской культурой в изгнании.

Эмигрантские круги, добрые и отзывчивые, немедленно передали Генделеву краткую рецензию Великого Мастера на его первый сборник. И вот тут питерская школа бокса (а Генделев реально боксировал не то в легком, не то в легчайшем весе) проявилась во всей красе. И немедленной эпиграммой «Бродский, Бродский хуй уродский» Генделев завоевал симпатии сразу нескольких поколений современников.

Евхаристическое общение двух поэтов с тех пор так и не восстановилось до самой смерти Бродского.

Сравнивать двух поэтов вообще дело неблагодарное. Мне, лично мне нравится, что эпический Генделев гораздо эпичнее Бродского, ну а лирический Генделев гораздо лиричнее, что, впрочем, не сложно. Бродский заметно холоднее, а Генделев временами чуть ли не раскаленный.

Там, где у Бродского предел дрожания голоса и взора (Письма римскому другу или Представление), – у Генделева его вокально-оптическое представление только начинается.

Впрочем, масштаб суммы текстов Бродского, его глубину, ширину, длину, высоту Генделеву превзойти не удалось. Но это всего лишь масштаб. Возможно, на Бродского благотворное влияние оказал второй язык.

Бродский знал английский, как русский. Думал на нем, писал, любил. И это помогало. Потому что двойной словарный запас, другое лингвистическое сознание и вообще больше мест, откуда можно красиво украсть, цитируя.

А Генделев ни одного другого языка, чтоб на нем думать, не знал. И в одном случае из 100 ему это помогало. Потому что под конец жизни Бродский забывал на каком языке пишет. А Генделев до конца жизни писал по-русски. И делал это феноменально.

Лично меня Генделев познакомил с

Булатом Окуджавой, Василием Аксеновым, Андреем Макаревичем, Александром Маргулисом, Михаилом Веллером, Владимиром Сорокиным, Михаилом Жванецким, Павлом Лунгиным, с какими-то политиками, журналистами и еще Бог знает с кем.

Все эти люди были (а живые еще и, вероятно, остаются) поклонниками текстов Генделева. Я бы даже сказал убежденными поклонниками. И слово «гений» в неироническом, а в самом романтическом контексте нет-нет да и звучало в компании. В основном в унисон со стекольным звуком бокалов и рюмок, но какая разница.

К этим достойным людям надо добавить людей, с которыми меня Генделев не знакомил, так как я с ними был знаком до него, но которые являются для меня безусловными авторитетами в области русской поэзии, будь то Антон Носик, или Аркан Карив, или Демьян Кудрявцев, ну, список может оказаться долгим.

Вроде бы солидная референтная группа.

И все равно я, искренне считая Генделева великим, чувствую себя немного сектантом.