Хотелось бы так думать. Потому что сейчас все эти подвиги во имя человечности выглядят сущим идиотизмом и авантюрой.
Татьяна вышла, прикрыв за собой дверь.
— Могу отвернуться, — сказал Карп Евстратович. — Хотя… погодите. Где-то был. Вот.
Он протянул круглую штуковину.
— Дезинфицирующий артефакт. Позволяет избавиться от… неприятных последствий визитов в не самые благополучные места. Клопов там, вшей…
Чтоб его. Только сказал и у меня всё тело зачесалось, прям от головы до пят.
— Раздеваетесь донага, разламываете…
Из одежды я выскочил. И поспешно разломил пластину. Тело тотчас окутало жаром, и кожа снова зазудела, но уже иначе, как бывает, когда она пересыхает.
— В общем… я за Робертом пошёл, держался позади, но тень отправил. Так что он меня не видел, а я его — вполне. Он в трущобы эти попёрся, — я не выдержал и поскрёб зудящую шею. — А дальше уже как-то само вот…
Кожа после использования этой приблуды покраснела, как после ожога. Но зато никакой погани не принесу. Наверное. Хотелось бы думать. Я натянул широченные штаны, к которым прилагалась не менее широкая нижняя рубаха, рукава которой пришлось закатать.
Одевался и говорил.
Говорил. В пустой тишине говорил.
И когда оделся, говорил.
И…
— А прорыв — это не я, — закончил я. Во рту дико пересохло, но уже не от амулета. — Это само получилось. Они там столько крови пролили, что граница не выдержала…
— То есть, прорыв там действительно есть?
— Да. И пока пусть Синодники не суются. В ближайшее время. Там… она вышла. Понимаете?
Карп Евстратович, стоявший спиной ко мне, обернулся.
А лицо такое вот. Мёртвое лицо, будто он сам в этом подвале побывал.
— Я заберу? — он указал на книжицу, которую я выложил на стол. Слизь обсохла и покрывала теперь обложку чёрной чешуёй, из-под которой выглядывал крест.
— Конечно.
— Заглядывали?
— Нет. Когда мне было. Да и… расскажете потом? Ну… если будет что?
— Расскажу, — Карп Евстратович накинул на книжицу платок и после уж взял. — А теперь… вы посидите тут. А мне нужно позвонить. Но не уходите никуда, ладно?
Куда мне идти-то. Мне и тут неплохо. Я вот на кровать присел. Покачался, чувствуя, как растягивается и скрипит сетка. Скрежещущий этот звук с одной стороны был неприятен до крайности, с другой он как-то привязывал меня к миру нынешнему.
Потом я вовсе вытянулся на кровати.
Прикрыл глаза.
Нет, не засыпал. Скорее погрузился в престранное состояние, когда отчётливо слышен каждый звук вовне, и шаги вот, и трение петель приоткрывающейся двери, вздох и снова дверь — закрывается.
Стрёкот сверчков снаружи.
И странный гул то ли в стене, то ли где-то рядом, но стеною припасённый, перенесённый сюда. Шевелиться не хотелось.