Вся история Петербурга. От потопа и варягов до Лахта-центра и гастробаров: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Император Николай II, как мы уже упоминали, был занят обустройством Царского Села. Оно представляло собой в некотором роде идеальный город индустриальной эпохи: центральные подземные канализация и водопровод, проведенные в каждый дом, отопление, электрическое освещение улиц, чистота и порядок.

Архитектурные баталии в предреволюционном Петербурге

В 1890-е годы в Европе впервые появился архитектурный стиль, который был попыткой выразить современность, а не в очередной раз приспособить исторические образы к новым реалиям. Его называли по-разному: модерн, ар-нуво или югендстиль. В Петербурге модерн появился практически тогда же, когда и в других столицах.

Эстетика модерна с его плавными линиями и сравнительно свободными формами построек была обусловлена использованием металлических каркасных конструкций, которые к тому моменту применялись крайне широко, почти во всех типах зданий.

До поры до времени стены здания практически всегда были несущими, то есть на них опирались перекрытия и крыша. Такое положение дел создавало массу ограничений. Окна не могли быть слишком просторными, стены должны были иметь известную толщину и стоять более или менее вертикально. Идея каркаса в том, что основу устойчивости здания составляют не все его стены с перекрытиями, а только непосредственно «скелет». Нагрузка распределяется по определенным линиям. Среди прочего это означало гораздо большие возможности в выборе формы постройки: отныне она могла быть даже «текучей». Кроме того, в фасадах стало возможным делать очень большие окна, поскольку стены не несли нагрузки. Все это и обыгрывает в образах стиль модерн.

Конечно, кроме изменения привычных технологий существовали и другие источники вдохновения. Любые неправильные формы стали входить в моду после того, как вышло иллюстрированное издание книги «Происхождение видов» Чарльза Дарвина. Мир оказался заворожен подробными изображениям листков и лепестков с их неповторимыми очертаниями. В середине XIX века Европа открыла для себя старинную исламскую архитектуру с ее страстью к абстрактному орнаменту. Наконец, как мы помним, почти весь XIX век в моде было Средневековье, когда люди в большинстве своем не знали законов геометрии, но умели быть спонтанными. Словом, модерн стал архитектурой выразительных неправильных форм. Любимая империалистами всех мастей симметрия была ему совершенно чужда.

Модерн — стиль идеологически буржуазный и даже гедонистический. В нем все подчинено не внешнему впечатлению, а внутреннему устройству помещений. Особняк Кшесинской, в отличие от привычных петербургских домов, не выходит лицевыми фасадами к улицам. Его расположение на участке продиктовано тем, какими комнатами, как и когда пользовалась балерина.

Если вся идея имперского Петербурга строилась на концепции превалирования общественного над частным, то модерн был ее противоположностью. Парадному виду улиц он противопоставлял роскошь интерьеров, симметрии — асимметрию, строгому порядку — яркость образа и индивидуальность, суровости — расточительность.

Самые характерные примеры архитектуры в стиле модерн в Петербурге — Елисеевский магазин и Дом Зингера на Невском проспекте, доходные дома Федора Лидваля, особняк Матильды Кшесинской. (Илл. 30)

Модерн появился практически одновременно с публикацией статьи Александра Бенуа «Живописный Петербург». Сам Александр Бенуа был человеком тонкого вкуса, и нельзя сказать, чтобы он категорически плохо относился к стилю модерн — он и сам как художник был одним из его адептов. Однако написанный Бенуа текст обозначил антагонизм между старым Петербургом и современностью. Он породил во многих умах иллюзию, что главная проблема столицы заключается в недостатке визуальной цельности и что стоит ее преодолеть, как все встанет на свои места. Такую точку зрения выразил, например, историк архитектуры Георгий Лукомский: «Вся эпоха буржуазного и демократического модернизма не дала ничего Петербургу. Лишь восстановление прежних архитектурных канонов может увеличить красоту нашего города».

Сложилась целая плеяда архитекторов, стремящихся воспроизвести стилистику зданий времен Петра Великого или Александра I. Самыми заметными и последовательными из них были Иван Фомин и Лев Ильин. Иван Фомин впервые прославился дачей дипломата Александра Половцова на Каменном острове в стройном классическом стиле. Известная дореволюционная работа Льва Ильина — больница Петра Великого на Пискаревском проспекте в стиле петровского барокко. (Илл. 28–29)

Адептам имперского Петербурга все по-настоящему современное казалось чуждым. Громкой архитектурной дискуссией начала века стало обсуждение проекта, а потом и здания компании «Зингер» на углу Невского проспекта и Екатерининского канала работы Павла Сюзора. Льву Ильину казалось совершенно неуместным, что коммерческая компания возведет свою штаб-квартиру с куполом прямо напротив Казанского собора. Огромному количеству людей представлялось, что такое яркое, притягивающее взгляды сооружение окончательно разрушит облик главного петербургского променада. Впрочем некоторые критики выражали и противоположные взгляды. Если одним замысел Сюзора казался слишком экстравагантным, то Гавриил Барановский, автор Елисеевского магазина, еще одного очень запоминающегося здания на главном проспекте города, полагал работу коллеги несколько скучной.

Другой постройкой, отношение к которой показало разделение между теми, кто современность приветствовал, и теми, кто ее отвергал, стала гостинца «Астория», спроектированная на Исаакиевской площади Федором Лидвалем в 1910-е годы. Здание, хоть формально в нем и нет ничего революционного, выглядело подчеркнуто современным за счет дорогой, но лаконичной отделки и фасадов, и интерьера. Георгий Лукомский «Асторией» остался недоволен, полагая, что, пусть она и выстроена с достаточным мастерством, но совершенна неуместно на Исаакиевской площади. Историку не нравились крупные габариты постройки в сочетании с довольно грубым, на его вкус, силуэтом. Впрочем можно предположить, что дело скорее в общем впечатлении, чем в отдельных нюансах. Здание гостиницы «Астория» напоминает подобные сооружения в тогдашних Париже и Нью-Йорке, в нем есть ощущение свободы и больших денег, возможности изобретений и обновлений, которые противоречили идее возвращения в «старый» Петербург. (Илл. 31)

То, что «Астория» стала очередным символом антагонизма между прошлым и современностью, замечали многие, но далеко не все разделяли точку зрения Лукомского. Поэт Владимир Маяковский полагал, что даже сам Медный всадник не способен устоять перед обаянием больших денег и новизны:

Наличие большого количества архитектурных течений, горячие дискуссии между их адептами для того времени были обычным делом практически в любом мегаполисе. Как и Петербург, многие города Европы вслед за увлечением модерном пришли к моде на более строгую неоклассическую архитектуру. Необычной в российской столице была почти фанатичная увлеченность части интеллектуалов идеей возвращения в прошлое как спасением от всех несчастий. Собственно, в Петербурге в то время звучало множество разных голосов: кто-то жаждал экспериментов, кто-то разумно считал необходимым развивать транспортную систему или разбивать больше парков, но сторонники ретроспективного взгляда на город звучали убедительнее всех остальных.

Объяснить это рационально невозможно. Качество городского транспорта определяет благосостояние миллионов людей. Меняющиеся технологии и социальные условия неизбежно порождают свежие подходы в архитектуре. Однако на стороне почитателей имперского Петербурга была великая сила мифа. Единственная красивая городская легенда относилась именно к чудесному созданию столицы Петром и ее последующему становлению. Вероятно, со временем она стала слишком обаятельной, чтобы соседствовать с какой-то другой.

В первые советские десятилетия градостроительную политику Ленинграда последовательно определяли Иван Фомин и Лев Ильин, оба — почитатели петербургского золотого века.

Образцовое жилье

Пока Городская дума от раза к разу доказывала свою несостоятельность в деле обустройства Санкт-Петербурга, в городе зародилась общественная дискуссия о состоянии инфраструктуры и условиях жизни бедняков. Это, однако, не предполагало, что какая-то значительная часть горожан начала вслух высказывать озабоченность высоким уровнем инфекционных заболеваний или недостаточной протяженностью трамвайных линий. Публицист и член городской управы Александр Никитин на рубеже веков подмечал, что, если спросить горожан, беспокоят ли их выгребные ямы во дворах, большинство бы даже не поняли, что речь идет о какой-то проблеме. О плачевности ситуации рассуждали в основном на страницах профессиональных журналов врачи, архитекторы, криминалисты и другие специалисты, которым была очевидна необходимость прогресса.

Казалось бы, их мнение едва ли могло на что-то повлиять. Власть уже много лет бездействовала или предпринимала что-то недостаточно эффективное. Люди в большинстве своем нанимали жилье, руководствуясь самыми простыми утилитарными соображениями: расположением, количеством комнат, ценой. Думать о санитарных условиях, об отоплении и тем более о приспособлениях вроде лифтов основная часть нанимателей квартир не могла себе позволить. Домовладельцы в массе своей тоже не стремились что-то улучшать, ведь спрос на жилье по-прежнему значительно превышал предложение.

Тем не менее просвещение медленно приносило результаты. Мнения профессионалов не в состоянии были изменить городскую политику в целом, но они распространялись среди многих образованных людей и становились для них общим местом. Складывающаяся ситуация стала восприниматься как ненормальная, и они пытались себе представить, как ее можно было бы изменить. Стали появляться отдельные «образцовые» проекты, где локально создавались условия для жизни гораздо лучшие, чем в среднем в столице. Это могли быть и коммерческие доходные дома, и, что называется, социальное жилье, где бедные горожане арендовали квартиры за плату значительно ниже рыночной.

Свои плоды давал экономический рост. Рабочие зарабатывали в среднем все больше и наконец начали стремиться к некоторому удобству в повседневной жизни. В Петербурге появилась очень заметная прослойка людей среднего класса. В XIX веке престижные квартиры в невысоких этажах с видом на улицу занимали в первую очередь наследственные аристократы, высокопоставленные чиновники, офицеры гвардии. Все они жили с многочисленными детьми и еще более многочисленной прислугой. Количество занимаемых ими комнат исчислялось десятками. В начале XX века состоятельными нанимателями жилья стали в первую очередь юристы, врачи с частной практикой, инженеры, служащие банков, хорошо оплачиваемые художники, литераторы и музыканты. Детей и прислуги у них было куда меньше, чем у чиновничества и аристократии, жены часто работали. Такие жильцы, как правило, занимали квартиры в пять — шесть комнат, не стремились к роскоши, но ценили чистоту и комфорт. Именно для них в большой степени стал происходить процесс эволюции городского жилья.

В 1870-е годы некоторые богатые заказчики, как, например, князь Александр Мурузи, подходили к строительству городских зданий немного как к меценатству. Они старались обустроить их как можно лучше из репутационных соображений — а также потому, что сами собирались занять одну из квартир.

К концу столетия благодаря увеличению прослойки среднего класса эволюция жилых домов приобрела еще и разумный экономический смысл. Архитектор Павел Сюзор спроектировал доходный дом на Пантелеймоновской улице (сейчас — Пестеля) для Якова Владимировича Ратькова-Рожнова, чиновника Министерства иностранных дел, предпринимателя и благотворителя. Вместо традиционного сплошного фасада по красной линии здание выходит на улицу огромной аркой, за которой скрывается довольно просторный и красивый вытянутый курдонер — парадный двор. Такой прием предлагал альтернативу привычному на тот момент в Петербурге положению вещей, когда за роскошными лицевыми стенами скрывались убогие и грязные дворы-колодцы. Новая структура позволила увеличить количество дорогой жилплощади в постройке: все квартиры с окнами, выходящими в необычно для Петербурга ухоженный двор, стали считаться престижными и могли сдаваться по хорошей цене. Современников поражал вид нового здания. «На меня бежало будущее. Изменялся город, стали появляться высокие дома с башенками. На многих улицах выросли дома богача Ратькова-Рожнова. В тех домах подворотни высотой в три этажа, и освещенный электричеством двор становится похожим на пустынную улицу», — делился впечатлениями писатель Виктор Шкловский. (Илл. 32)

В своем роде идеальным петербургским жильем до революции служил дом Русского страхового общества, построенный на Каменноостровском проспекте, 26–28 в 1911–1914 годах. Его часто называют домом трех Бенуа: в проектировании принимали участие Юлий, Леонтий и Альберт Бенуа. Собственно, речь идет о целом жилом комплексе на 250 квартир. Он занимает большой участок и выходит, кроме Каменноостровского проспекта, на Кронверкскую и Большую Пушкарскую улицы. В утонченный парадный двор, спрятанный за колоннадой, выходит только небольшая часть корпусов. Внутри квартала скрывается довольно сложная система небольших простых двориков. (Илл. 33)

Восхищение современников вызывало техническое оснащение жилья. В квартиры были проведены канализация, водопровод, паровое отопление и электричество, в комплексе была своя телефонная станция и система лифтов. Жильцы могли обращаться за услугами в местную прачечную. На территории установили мусоросжигательные и снегоплавильные машины. Главным новшеством оказались гаражи для еще очень редких в то время автомобилей. Словом, дом сделали демонстрацией самой современной и сложной инфраструктуры, таким образом превратив его в желанный образ идеальной буржуазной столицы, не знающей ни грязи, ни неустроенности, ни бедности, ни управленческих проблем.

Одновременно с тем, как повышался комфорт отдельных домов для представителей среднего класса, в Петербурге возник феномен социального жилья.

Постепенно все больше внимания привлекали грязные жилые бараки на индустриальных окраинах Петербурга. Плохие, а часто невыносимые условия жизни пролетариев оказались одной из самых трудно решаемых проблем мегаполисов в XIX веке. Уже в самом начале столетия в Европе стали появляться первые так называемые рабочие колонии, или рабочие городки. Их задача была довольно проста: обеспечить обитателей минимальным комфортом, социальным обслуживанием и возможностями культурного досуга. В Петербурге такие городки строились сначала силами самих промышленников, желающих нейтрализовать напряженность на своих заводах. Так, владелец ткацкой фабрики Давид Максвелл в 1880-е годы устроил для рабочих дом на 1 500 квартир. В нем были газовое освещение, хорошая вентиляция, чистые и сухие общие комнаты, однако не предусматривались отдельные помещения для семейных людей.

В 1890-е годы на Петровском острове появился городок при заводе Сан-Галли — аккуратные деревянные домики для сотрудников предприятия. На Выборгской стороне по проекту архитектора Виктора Шретера устроили колонию для работников завода Людвига Нобеля. Кроме жилья там были общественные пространства и предоставлялось множество бытовых услуг. Главное публичное здание городка, Народный дом, включало два зрительных зала, библиотеку, бильярдную и помещения для кружков. В Нобелевском городке работали бани, столовые, пекарня, аптеки и начальные школы.

В начале XX века юрист и криминолог Дмитрий Дриль и психиатр Михаил Нижегородцев организовали «Товарищество для устройства и улучшения жилищ для нуждающегося населения», позже переименованное в «Товарищество по борьбе с жилищной нуждой». Их намерение заключалось в том, чтобы создавать для рабочих достойные условия жизни. Начали они с реализации проекта Гаванского рабочего городка в одном из неблагополучных районов Петербурга, на западе Васильевского острова — старинной промышленной окраине. (Илл. 34)