Он стоял на палубе, размахивал руками и что-то кричал. Был он в бороде и усах и вообще изрядно подзарос.
— Ах, Химкин, Химкин, ты и в самом деле хиппи! — шептала счастливая Люба.
Ее глаза быстро наполнялись влагой, но видеть Любу плачущей, пусть даже от счастья, настолько непривычно, что автор спешит поставить точку.
ПОЯСНЕНИЕ АВТОРА
Предисловие, говаривал Эмиль Кроткий, это словно прихожая, где посетители оставляют свои мнения, как галоши. Поэтому автор вместо чужого предисловия предлагает свое послесловие. Собственно, речь пойдет о названии прочитанного вами произведения. Почему выбрано именно такое: «Море шутить не любит!»?
«Море смеялось», — написал классик в молодости, а достигнув творческой зрелости, сам же беспощадно высмеял эту фразу. А ничего смешного в ней и не было. Правильной была фраза.
«Море шутить не любит!» — сообщают репортеры, описывая шторм и самоотверженную борьбу экипажа судна.
«Море шутить не любит!» — говорит старый боцман молодому матросу, легкомысленно относящемуся к выполнению своих обязанностей.
«Море шутить не любит!» — подумал редактор перед тем, как вынести свой приговор этой повести. Море — тема серьезная, а тут шутки…
Неправда! Любит шутить море, точнее — весь славный морской народ: рыбаки, китобои, краболовы, транспортники, военморы. Любят и ценят шутку моряки и, находясь подолгу вдали от родных берегов, много и тяжело работая, перенося нередко выпадающие на их долю трудные испытания, они тем не менее никогда не теряют чувство юмора. Человек мрачный, нелюдимый, не понимающий шуток — одиозная фигура на судне. Юмор-весельчак, юмор-помощник в труде и жизни — полноправный член экипажа, разве только не внесенный в судовую роль.
3. ФЛОТ ВЕДЕТ БОЙ
Владимир Матвеев
ПЕРЕД ПОХОДОМ
Стихотворение
Николай Рыжих
ВЕГА
Рассказ
I
— Штурман, надо место.
— Я это понимаю, товарищ командир. — Штурман ерошит непослушные волосы. — Я это понимаю.
— Во что бы то ни стало. — Командир склоняется над картой, говорит задумчиво, будто рассуждает вслух. Его брови с напряжением съехались над переносьем, глаза покрасневшие, с набрякшими веками. Последние двое суток он почти не выходил из боевой рубки, спал тоже там. — Хотя бы одну линию положения, ведь где-то рядом немцы прут в Севастополь снаряды, солдат, горючее… хотя бы один пеленжишко.
— Это все ясно, товарищ командир.
— Надежда только на вас.
Подводная лодка лежит на грунте. Немецкие охотники обшаривают море с рьяностью ищеек. Командиру с трудом удается выбрать время для всплытия, чтобы подзарядить аккумуляторную батарею и провентилировать отсеки. Прошлой ночью ее обнаружили. Бомбы рвались рядом, гас свет. Лодка легла на грунт, затихла.
— Всплываем ровно в полночь! — Командир бросил карандаш на карту и закрыл карту калькой. — Готовьтесь к определениям.
— Есть!
— О-о! — Командир посмотрел на штурмана. — Идите-ка спать, в нашем распоряжении почти три часа, спать идите, — мягко сказал он.
— Хорошо, товарищ командир.
Командир ушел.
Штурман сел на остывшую грелку — механики экономят энергию, — привалился к потной переборке. Спине стало холодно, он достал из-под штурманского столика ватник, накинул на плечи. Прикрыл глаза… Было то состояние, когда утомленный мозг путает видения сна, действительность, нелепости фантазии. Глазам стало больно.
Откуда-то донесся одинокий аккорд гитары, секунду, другую повисел в бескислородном, пересыщенном углекислотою воздухе и умер. Гитару, видно, задели случайно. Из-за тумбы перископа доносятся неторопливые голоса. Там, откинувшись к переборкам, сидят подводники: боцман, двое трюмных и рулевой — сигнальщик Стрюков, неутомимый весельчак, любимец всей команды.
— Да-а, — протяжно говорит боцман. Он говорит редко, с сильным белорусским акцентом. (За этот акцент его подчиненный Стрюков прозвал боцмана «ящче хто?». Сейчас Стрюков спит, склонив голову на тонкой шее к плечу.) — Погнал я один раз конив в ночное, — в раздумье продолжает боцман, — значит, попутал их, пустил. Спать ящче рановато, сижу, куру. Удруг они как шарахнутся…
— Да, трудновато сейчас братишкам в Севастополе, — перебивает боцмана трюмный, — на одного по десять фрицев…
— А ящче румынов скока, — вставляет боцман, забыв о конях, и подсовывает под голову Стрюкова телогрейку.