Ох, как трудно вести урок во время качки! Судно залезает на волну, палуба становится ребром, и к доске вы идете, как в гору. Но вот судно проваливается, и оставшийся путь вы проделываете бегом. На доске писать трудно: она пляшет, хлопает по переборке. Вы обличаете фамусовское общество или растолковываете бином Ньютона, а сами с ужасом чувствуете, как тошнота подступает к горлу.
Да, уважаемые сухопутные учителя, наша школа отличается тем, что находится не на Большой земле, а на большой воде, в океане, названном лишь по недоразумению Тихим. Тайфуны, носящие почему-то женские имена, очевидно, в честь известных скандалисток, здесь довольно частые гости. Одна из этих «Мери» или «Бетси» задела «Новгород» своим рукавом, и судно, не успев укрыться во льдах, начало штормовать.
Качка по-разному действовала на преподавателей УКП. Люба начинала страдать повышенным аппетитом. Рябинкин — отсутствием такового. Поскольку последнему приходилось хуже, уделим ему больше внимания.
Он кое-как оделся и, как пьяный, натыкаясь на переборки, побрел завтракать. Вышел на верхнюю палубу. Погодка стояла как в последний день перед Страшным судом. Взбесившееся море кидалось на судно, подбрасывало его, как необъезженная лошадь седока. Грохот волн, свист ветра, холодные брызги — все это разом обрушилось на Рябинкина.
Держась за протянутый мокрый леер, он пробежал по косо стоящей палубе и заскочил в надстройку. Скатерть на столе в кают-компании была мокрой, но все равно тарелки и чайники, как живые, ездили туда-сюда. Моряки как ни в чем не бывало пили чай, невозмутимо подхватывая ускользающие стаканы. Самый страдальческий вид был, конечно, у Рябинкина. Это дало пищу для шуток. Что касается пищи насущной, то она в него не пошла. После двух попыток одолеть бутерброд шкраб почувствовал потребность в уединении.
Потом он лежал в своей каюте, скрестив руки на груди и закрыв глаза. В голове все время почему-то вертелась песенка о матери-старушке, которая «напрасно ждет сына домой». Хижняк, зашедший звать Рябинкина на урок, понял все с первого взгляда. Молча повернулся и вышел. Затем вернулся и также молча положил возле койки воблу и несколько сухарей, долженствовавших спасти их мучителя от голодной смерти. Этим Рябинкин и жил целые сутки. На другой день шторм не только не утих, но усилился. Рябинкин снова не пошел завтракать.
В каюту заглянул помполит. Спросил нарочито бодрым голосом:
— Как дела у нашего шкраба?
— Плохо, — ответил Рябинкин и даже не узнал своего голоса. Это был не голос, а жалобное мычание.
— Ну, зря вы, дорогой, захандрили. И напрасно от еды отказываетесь. С полным трюмом, говорят моряки, легче качку выдержать.
— Не лезет ничего в мой трюм.
— А вы заставьте себя. И не думайте о качке. Лучше всего занять себя какой-нибудь работой.
«Намекает, что ли?» — мысленно обиделся Рябинкин.
Мучило его не столько то, что подумает о нем Юрий Петрович, сколько мысль о пропущенных занятиях. Ведь не за горами экзамены. Да и Любови Ивановне одной тяжело. Поэтому хотя на обед Рябинкин и не пошел, однако уроки решил провести. Он сжевал сухарь и, почувствовав слабый прилив сил, отправился в красный уголок.
Ох, как трудно вести урок во время качки!..
После занятий Рябинкина задержал Алексей Алексеев, рябинкинский первенец. Просил объяснить, где писать «пре», а где — «при». Просидели битый час, и, кажется, недаром. Увлекшись объяснениями, Рябинкин позабыл о качке, а вспомнив, спросил:
— Что, кончился шторм?
— Какое там! — усмехнулся Алексеев. — Шурует вовсю. Но это еще не шторм, а только репетиция. Вот к ночи начнется…
При этих словах шкраб опять почувствовал себя плохо.
Пришла Люба. Посидели, невесело помолчали. Оба они испытывали страдания: одна — душевные, другой — физические. Последние, как известно, преодолеваются легче. Люба, посмотрев в зеленое, перекошенное лицо коллеги, встала и взяла его за рукав:
— Пойдемте!
Рябинкин послушно, как бычок на веревочке, пошел за ней.
Ветер так прижал наружную дверь, что они с трудом ее отворили. Вышли на ют. Всюду, куда доставал взгляд, ревело и бесновалось седогривое море. Среди низко нависших туч стремительно мчалась какая-то птица.
— Смотрите, смотрите! — закричала Люба. — Это буревестник! — И торжественно начала: — «Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный…»
В ее глазах плясали чертики, волосы бились на ветру рыжим пламенем. Ее возбужденное настроение, восторг перед буйной стихией передались Рябинкину, и он, позабыв о своем недомогании, тоже начал кричать:
— «То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и тучи слышат радость в смелом крике птицы…»
Их то и дело окатывало холодным соленым душем, но шкрабы ничего не замечали. Широко расставив ноги, глядя в клубящуюся мглу, закрывшую горизонт, они самозабвенно орали:
— «Буря! Скоро грянет буря!»
— Грянет, грянет, — проворчал случившийся неподалеку матрос Шутов. — Накаркаете! Ночью обещают десять баллов…
Но Люба и Рябинкин не слышали, были во власти стихии, стали ее частицей. Все их боли и беды отступили. В каюте Любу ждал приятный сюрприз.