— Фамилия вашего мужа Химкин? — спросил зашедший помполит.
— Да. А что?
— Наш маркони, ну, радист, безбожно переврал ее. Адресовал… хиппи. А на «Перми» сочли это за намек на их бороды и обиделись.
Люба не слушала дальше. Не успела за ней закрыться дверь каюты, как она уже открывала дверь в радиорубку. Несколько энергичных фраз смущенному радисту — и в эфир взмыла радиограмма. Почти немедленно пришел ответ. И началась между «Новгородом» и «Пермью» такая «перестрелка», что радисты обоих судов вынуждены были запросить милосердия. Волны эфира, мчащиеся над волнами океана, были настолько насыщены нежностью и теплотой, что лед стал таять. Океан грелся и нежился, отражая в себе синеву неба. Наступила весна — пора любви, экзаменов и подведения итогов выполнения квартального плана.
Рябинкин мог теперь смело беседовать со своим внутренним голосом: дела в школе шли успешно. У большинства моряков появилась необычная жажда знаний. Может, это объяснялось приближающимися отпусками, каждому хотелось вернуться на берег более образованным, чем он был до путины. Гарифуллин теперь делал не более десяти ошибок в диктантах, сдал все зачеты и перешел в шестой класс. Шестиклассники находились на подступах к седьмому, семиклассники — к восьмому. Ну, а восьмой готовился к экзаменам.
И Рябинкин, и Люба сдали за свою жизнь не один десяток экзаменов, а вот принимать экзамены им пока не приходилось, поэтому оба отчаянно трусили. Ученики, как могли, успокаивали своих учителей:
— Да не волнуйтесь — сдадим! Все будет в порядке!
День этот наступил. Ни один человек на судне не оставался безразличным к предстоящему событию. Командование судна, почесав в затылке, освободило всех восьмиклассников от работ и вахт; коки приготовили фантасмагорический обед; радисты передавали по трансляции бодрые марши. Помполит Юрий Петрович обошел всех выпускников, поздравил их и пожелал им ни пуха им пера. Ни пуха ни пера! «Новгородские» женщины украсили красный уголок, на каждом столе была постелена белая, девственно чистая бумага, стояли в стаканах цветы (искусственные).
Первым был экзамен по математике. Рябинкин торжественно вручил нарядной и бледной Любе запечатанный конверт, в котором с начала рейса ждало своего часа экзаменационное задание. Последние наставления, пожелания — и шкрабы идут в красный уголок. Учеников трудно узнать: приоделись, подстриглись, некоторые сняли бороды, сразу помолодев и похорошев. Люба написала задание на доске, и головы учеников склонились над столами. Заглянувший помполит делал из-за двери таинственные знаки. Люба вышла в коридор.
— Любовь Ивановна, к нам подходит СРТ, заберет снабжение для «Перми».
При слове «Пермь» Люба встрепенулась, глаза ее заблестели.
— Собирайтесь скоренько — и на траулер! Повидаетесь с супругом и обратно.
— А как же экзамен?
— Ничего. Я проведу, все-таки бывший математик.
Люба помолчала, вздохнула:
— Спасибо вам, Юрий Петрович, но я должна сама.
— Зря отказываетесь, Любовь Ивановна. Зря. Бог знает, будет ли еще такая возможность. Плавзавод, как я слышал, скоро пойдет в район Шикотана, на сайру. Тогда еще полгода вам ждать.
Люба опять вздохнула.
— Что ж, значит, не судьба. Подожду.
Помполит посмотрел на Любу с уважением, крякнул с досады и стал спускаться по трапу. Люба вернулась в красный уголок. На вопросительный взгляд Рябинкина махнула рукой: ничего, мол, особенного — и пошла по рядам, заглядывая в тетради.
Вечером Люба у себя в каюте проверяла экзаменационные работы. Рябинкин не выдерживал, вскакивал и начинал бегать, нервно потирал руки, короче говоря, высказывал крайнее нетерпение.
— Ну как? Ну как? — возбужденно спросил он, когда Люба закрыла последний листок.
— Две пятерки, у Алексеева и Брагина. Шесть четверок, остальные тройки.
— А неуды?.. Неуды?..
— Нету.
— Это же замечательно! Это же здорово! А?
— Извините, Иван Васильевич, — устало сказала Люба, — мне хочется побыть одной…
Ах, каким прекрасным было утро следующего дня! Небо словно выстиранное, море словно выглаженное, солнце словно надраенная бляха моряка, собирающегося в увольнение на берег. Тишь да гладь! «Не зашелохнет, не прогремит», — сказал бы Н. В. Гоголь. Было бы странным, если б в такое прекрасное солнечное утро не случилось чего-нибудь радостного, удивительного, и Любу, стоящую у борта, не покидало чувство ожидания.
На горизонте появилась черная точка. Увеличиваясь в размерах, она вскоре приняла очертания рыбацкого траулера. В этом ничего необычного не было: очередной СРТ шел к рефрижератору сдавать свой улов. Но почему тогда у Любы так отчаянно вдруг забилось сердце? Почему вся она так и потянулась в сторону этого ничем не примечательного рыбацкого суденышка? Сейчас взмахнет руками, как крыльями, и полетит к небу!
Когда судно приблизилось настолько, что стало возможным различать лица людей, стоящих на палубе, Люба увидела своего Петю. Мы не знаем, как он попал на СРТ, и, очевидно, никогда не узнаем. Да это и не так важно.