– Ты жив… Это хорошо… – сказал он после долгой паузы. И это уже было больше, чем от него ожидали. Потом он повернулся к воспитателю:
– Подробности. Сейчас же.
Тот тут же начал говорить, сдержанно, но с оттенком тревоги. Про зверя, про засады, про потери. Андрей слушал, стоя с краю. Один из старших слуг заметил его и шепнул кому-то что-то на ухо. Андрей уловил этот жест внимания. Его обсуждают. Уже. И не только его “рану”.
– Этот немой… – Еле слышно произнёс кто-то. – …он был рядом с молодым господином всё время. Возможно, он…
Но другой голос, усталый, прерывистый, прервал его. Это был сам мальчишка-наследник. Он поднялся, всё ещё бледный, и сказал:
– Если бы не он… я бы умер.
Ответом ему была сразу же обрушившаяся на двор поместья тишина.
– Он спас меня. На охоте. И… до этого… Потом, в повозке…
Это было сказано просто, без пафоса. Но вес его слов был невероятен. Глава семьи, не проронив ни слова, взглянул на Андрея. Его взгляд был пронизывающим. Но он кивнул, медленно.
– Хорошо. Я услышал тебя… – Этого хватило, чтобы языки замолкли.
Позже, когда солнце клонилось к горизонту, внутренний совет семьи Хваджон собрался для оценки потерь, отчётов, и обсуждения подозрений. Вопросов было много. Кто организовал засаду? Почему наёмники не добили никого из стражи, а били прицельно, и пытались добраться именно до наследника? Где именно юный наследник столкнулся с древним зверем? И почему именно немой слуга оказался так вовремя рядом? Всё это обсуждалось в полголоса, за закрытыми дверями, пока Андрей сидел в служебной кухне, неторопливо поглощая простую похлёбку с рисом и кореньями. Его “рана” – всё ещё перевязана. Его “немота” – не вызывает вопросов. Так как теперь его молчание было спасением. Но он знал – счётчик пошёл. Он стал видимым, пусть и не напрямую. Он приблизился слишком близко к центру внутреннего круга интересов этой семьи. И теперь ему нужно было играть куда более осторожно, чем когда-либо.
Огни фонарей медленно загорались в нишах, отбрасывая неровные тени на стены хозпостроек. Внутренний двор для слуг гудел низким, глухим гулом разговоров – там ели, перешёптывались, точили ножи, подметали, тёрли котлы с ужином и, разумеется, сплетничали. Немного погодя Андрей, всё так же в образе немого, сидел в тени у каменного корытца с водой, где только что мыл закопчённые котелки. Голову он держал опущенной, движения делал вялые, всё же рана ему мешала, но слух его был точным и острым, как у хищника в зарослях. И первые голоса донеслись от кухни, где у заднего входа собрались трое старших слуг – двое мужчин и женщина с острым лицом и хриплым голосом.
– …Ты только посмотри на него, – шипела она, пару недель как появился, и уже вон чего! Сам господин Ёнсан Хваджон на него посмотрел, как на личного щенка!
– Тише ты… – Тут же буркнул кто-то, оглядываясь. – Да. Он всё равно не слышит. Но могут услышать другие.
– А если притворяется? Ты видел, как он двигается? Немой, говоришь? Словно тигр в теле дворняги.
– Ага, – хмыкнул третий, худой, с бородавкой на шее, – особенно когда с молодым господином рядом крутится. Ты видел, как тот ему улыбнулся? Никогда прежде не видел, чтобы наследник хоть кому-то из нас кивал!
– Уверена, это не просто так. – Женщина медленно вытерла руки о фартук и процедила с отвращением. – Шпион он. Или из другой семьи. Может, даже из секты. А может – ещё хуже.
Дальше в разговор вступили и другие. Один из юных слуг, что обычно отвечал за лампы и приносил дрова, добавил:
– А я слышал, его рана уже почти не кровоточит. Хотя утром его тащили чуть ли не без сознания. Это как?
– Пилюлю какую-то сожрал, что ли? – Сразу же фыркнул кто-то.
– А кто ему её дал? – Хмуро вставил один из старших. – Мы всё утро искали средства, чтобы облегчить боль раненным стражникам. Даже наш лекарь не сразу достал подходящее. А этому… Подали как милостыню?
– Да брось. Он же немой… – Неуверенно сказал кто-то.
– Ну и что?! – Тут же с раздражением отрезала женщина с острым лицом. – Немой, не немой – слишком он чисто работает. Ни один бродяга с улицы так не моет посуду и не чистит оружие. Видели бы вы, как он склад складывает! Как будто у него за плечами служба в гарнизоне, а не жизнь на паперти!
Андрей внутренне напрягся. Он всё сделал слишком идеально. Возможно, стоило играть ещё проще. Сделать пару нарочитых ошибок. Оставить нечищеным край котелка. Перевернуть корзину с углём. Или забыть про вечернюю смену воды. Но теперь – внимание уже приковалось к нему, как муха на клейкую ленту. Хоть и не со стороны хозяев – зато со стороны всех, кто жил на задворках этой семьи.
Уже позже, ближе к ночи, когда Андрей разносил по мастерским остатки углей и заготавливал воду на утро, он проходил мимо прачечной, где двое парней, старше его лет на пять, шептались с плохо скрываемым раздражением.
– Надо его проучить. Молчит, глазеет, втирается. Как будто здесь не мы по десять лет за миску риса гнем спины!
– Остынь. Он теперь у господина на виду. Прикоснёшься – и тебя завтра кинут в конюшню, под кнуты. Или вообще, до конца жизни, на плантации отправят.
– Я ничего делать не собираюсь. Просто… посмотрим. Может, вещички у него пропадут. Или воду он вдруг прольёт на тропинку к главному двору. А господин поскользнётся. Кто знает?
– Эй! Не глупи…
– Я не глуплю. Просто ненавижу выскочек.