Журнал «Юность» №06/2020: читать начало книги онлайн

Минна Ямпольская: «Это с одной стороны. А с другой, никто не должен входить в положение, даже не очень приятное, переводчика – от него ждут совсем другого)».

Екатерина Федорчук: «Как я рыдала, когда Тобиаса убили! До сих пор больно вспоминать!».

Галина Илларионова: «А мне весело было читать Пузатова, казалось, что слова рождены не в нашей равнинной умеренной полосе, а где-то за морями, где солнце, ярко, резко, эклектика и что-то невозможное, неправильное. Конечно, нелепо оно все звучит, но будоражит и вызывает эмоции, фантазии… А тот второй адаптированный перевод, где все правильно усреднено, и не запоминаешь ничего, как плохие учебники (всегда страдала, читая наши учебники истории, почему так уныло и нудно описаны мощные, взрывающие мозг, события, детям можно все интереснее преподносить. Эх…)».

Eghzarw d’Eghzarw: «Не знаю, не знаю, сравните, насколько ярче первый образ! Вообще, судя по цитатам в статье (от которой остается несколько неприятное впечатление), первый переводчик просто решил стилизовать перевод романа 19-го века под роман 19-го века, эдакий Крестовский, а то и Вельтман».

Мария Бахарева: «Да в те времена что только не печатали! Также наивно предполагать, что В. Пузатов непременно должен существовать ггг».

Eghzarw d’Eghzarw: «Автор, наверное, молодая, и романов вроде “Последняя любовь Скарлетт” и газету “Скандалы” не читала в восьмом классе под партой!»

Мария Бахарева: «Они бы еще популярного автора детективов Марину Серову поискали!»

Nathalie Raybman: «Эх, счастливый запах 90-х. Время, когда казалось, что можно все».

Anastasia Zavozova: «Я в целом удивлена тем, как серьезно разбирают перевод из 90-х. Да тогда была целая традиция, клепали книги по латиноамериканским сериалам и дописывали их как хотели. У меня бабушка их все читала и все ее знакомые бабки:) Художественный перевод к этому не имел никакого отношения. Опять же, никто не учитывает, что несчастный Пузатов мог быть автором подстрочника, который потом расписали и улучшили в издательстве, что тогда случалось сплошь и рядом. Или тем самым редактором, который за три копейки просто пересказывает примерный, наскоро сделанный подстрочник. И что книга 1992 года могла быть напечатана где угодно и кем угодно и Пузатов об этом мог даже не знать».

Eghzarw d’Eghzarw: «И что звали его, возможно, вовсе не Пузатов!»

Elena Lemeneva: «Прекрасный же перевод, такой же экзотический, как вся история плантаторов и их рабов!»

Андрей Калиниченко: «Женщины! Кто помнит этот первый яркий и сладкий сериал в голодный и серый период нашей истории? Мужчины! Кто ненавидел эти противные бакенбарды главного героя и фальшивую улыбку героини? Прочитайте до конца. Тут все про нашу жизнь, смешную и грустную».

Гульнара Чиклина: «Я помню эпизод из жизни… грустный… был ноябрьский вечер, страну колбасит не по-детски (я еще не знала, что так будет очень долго, до сих пор…), мы с мамой идем от остановки в сторону дома, она: “Давай быстрей пойдем, там сейчас кино начнется “Изаура”. Я хоть так отдохну от всего, что вокруг творится”… вот запомнила это и все… Уже и мамочки нет со мной, и страну колбасит, и убегаем мы все от реалий вокруг, и фильм этот дурацкий напомнил это… уф… ((».

Андрей Калиниченко: «Музыка заставки к сериалу сидит в подкорке)))»

loseb Khachidze: «Гугла не было, человек помучился, учитывая его состояние, думаю, можно все простить. Готовый сценарий для завлекательного фильма. Сначала детектив, а потом драма со слезами…

Galina Palaguta: «Точно, история для кино. Только мне кажется, он с переводом не мучился. Он творил! И, наверное, отдыхал душою, забывая про свои напасти. Так что, конечно, простительно. Тем более что есть и профессиональный перевод этой книги».

Стелла Прюдон: «А вообще, такой бешеный интерес позднесоветских людей к проблемам рабовладельческой Бразилии сам по себе настраивает на абсурд как норму. Пузатов этот запрос реализовал».

VK

Ящар: «По-моему, это был крутой перфоманс, мужик рулит. Как бы “мизерабельность бесправия не прикроешь фиговым листом внешнего декора!” Это про Россию, друзья».

«Короче, народ хочет продолжения. Может, все-таки позвонишь Пузатову? Может, он жив?» – продолжает приятель. «Блин», – отвечаю я. – «Ну, как знаешь».

И все-таки движение «ямыпузатов» в комментариях к статье заставляет меня призадуматься. Я по-прежнему не считаю дело рук Пузатова пародией. Мне не кажется, что переводчик этот ставил целью высмеять дамский роман или чрезмерно художественный слог. Но согласна: есть в его переводе какое-то необъяснимое очарование. Человек старался и, возможно, перестарался, но он действительно так видит. Я отвлекаюсь на другие дела, но тут снова пищит телефон.

Сообщение в «Фейсбуке» от пользователя не из списка друзей: «Здравствуйте, Юлия! А вам еще никто про настоящее фио астраханского самородка не написал? Так-то с ним немало людей были и у нас здесь в Москве знакомы. И историю этого своего перевода он иногда пресмешно рассказывал за стаканчиком». – «Здравствуйте! Нет, никто ничего не писал. И как его зовут на самом деле?» Незнакомый собеседник присылает мне ссылку на фейсбучную страницу одного из самых известных журналистов Москвы и добавляет: «Если б не умер, посмеялся бы. Он был такой – весельчак и бонвиван».

Я хорошо помню 1988 год. Мне было восемь лет. Меня только что приняли в октябрята и тайком покрестили в Казанской церкви. Прицепили октябрятскую звездочку и надели нательный крестик.

Папа вернулся из Амдермы. Он надеялся, что армейская дисциплина в условиях сурового арктического климата поможет ему навсегда разорвать порочную связь с бутылкой. «Набивались мне тут с предложением отведать браги два земляка, – писал он маме с края Земли, – мы с ними в Карском море искупнулись. Командир, когда увидел, махнул рукой и сказал, что это горьковские раздолбаи. Мол, оттуда все такие – лихие. Так вот после этого земляки предложили мне выпить, но, естественно, получили от ворот поворот. Одному из них тридцать, другому – прапорщику – двадцать четыре года. Которому двадцать четыре года, сказал, что надо быть мужиком, так вот я этому “мужику” рассказал, как готовить и употреблять из клея БФ “эликсир жизни”. Он вытаращил глаза и спросил: “А ничего от этой смеси не склеится?” Я ответил, что несколько дней у него внутри будет то же самое, что и у крокодила Тотоши, который наелся калош. Ну он заткнулся и больше меня на слабо не брал. Ушли те времена, когда между нами с тобой сеяла семена раздора проклятая водка. Теперь ты, Наташа, – жена военнослужащего Заполярья, а не какого-нибудь “каскадера”, пьяни, ханыги. Верь в меня, милая Натка, я не свихнусь и не сойду с трезвого пути, будь спокойна насчет своего белобрысика (это меня то ли в садике, то ли в первом классе так звали – Лысик-белобрысик)».

Увы. Бортинженером и полярником отец пробыл всего год. Он снова запил. Целыми днями либо сидел дома, обнимая сумку, в которой хранились каштановые волосы его покойной матери, и слушая запись голоса покойного отца на бобинах, либо мотался в поисках очередной дозы. Работы не было, денег в доме – тоже. Мама ругалась на папу и обижалась на своих родителей. Когда мы приходили к ним в гости, вместо того, чтобы спросить, как у нас дела, бабушка начинала рассказывать, как дела у рабыни Изауры (она переживала, что донья Эстер никак не подпишет Изауре вольную), а дед сообщал о его успехах в шахматах по переписке.

Наконец отцу повезло. Его взяли электромехаником на радиостанцию при областном радиотелевизионном передающем центре. Радиостанция располагалась на выезде из города, между трассой Москва – Казань и валавскими лесами. И хотя это был довольно секретный объект, мне разрешали иногда приходить туда в гости. Это было мое место силы. Меня завораживали все эти непонятные передатчики с множеством загадочных кнопок и рычагов. Однажды, пока папа не видел, я взяла телеграфный ключ и проникала на нем мелодию из «Рабыни Изауры». Надеюсь, это ни на что не повлияло, самолеты не упали, паровозы не сошли с рельс.

В здании радиостанции стоял замечательный запах – смесь курева, крепкого черного чая и канифоли. На втором этаже располагалась комната со столом для настольного тенниса, где можно было погонять легкий мячик. На территории антенного поля мы собирали грибы и землянику (самый вкусный чай на земле – это чай с земляничными листьями). Однажды у какой-то заброшенной землянки я нашла медную монету екатерининских времен. Папа сказал, что давным-давно там жила какая-то старушка, возможно, отшельница. А вот в будке у радиостанции жил пес по кличке Вентилятор – его так назвали, потому что он забавно крутил хвостом. Папа всегда приносил ему из дома косточки. Правда, пару раз перепутал пакеты, отдал псу свою жареную рыбу, а сам сидел потом как дурак, обгладывая мослы. Вентилятор постоянно лаял на Чертика (так звали местного темно-серого кота) и гонял его по территории радиостанции. Однажды мужики с папиной работы поймали кота и дали ему водки. Чертик опьянел, осмелел, набросился на Вентилятора и изодрал ему когтями всю морду. Вентилятор сильно удивился и потом пару дней, пока Чертик страдал с похмелья, выглядывал из-за угла с опаской.

Через два месяца после трудоустройства на радиостанцию папа снова загудел. Он был не из тех пьяниц, что могут каждый день быть навеселе, но при этом выполнять социально-семейные функции. Примерно на пятый день запоя отец превращался в зомби – по большей части лежачее, но иногда и ходячее тело. Как правило, запой продолжался три недели, и в течение этого времени отец был не в состоянии работать. Следующие – трезвые три недели мы жили более или менее спокойно, но в тягостном ожидании следующих «месячных» папы (определение мамы). Я не знаю, почему отца не выгоняли с работы. Может быть, потому, что он действительно был отличным спецом. Трезвый, он и отцом был отличным.

У нас был фотоаппарат «Смена», и мы, бывало, снимали и печатали фотографии. А однажды папа купил какую-то специальную пленку и сказал, что мы будем делать диафильм. Мы отправились на набережную – в те места, где когда-то стоял родной дом отца и где прошли мои первые годы. Дом этот находился в зоне затопления. Из-за строительства Чебоксарского водохранилища нас переселили в хрущевку на улице Чернышевского. А потом проект накрылся, территорию не затопили, в дом заселились какие-то приблудные цыгане и через месяц его сожгли.

По возвращении с «родного пепелища» мы с папой идем в ванную, чтобы сделать проявитель. Отец отмеряет на весах какие-то порошки, смешивает их, я ему ассистирую, подготавливая воду – она должна быть определенной температуры. Я измеряю ее особенным градусником, он тоньше, чем тот, что суешь под мышку. Залив проявитель в бачок, отец доверяет мне ответственное дело – вращать катушку с пленкой. Я вращаю и повторяю про себя: «Чтобы от пьянки отворотился, чтобы к разуму возвратился, чтобы от пьянки отворотился, чтобы к разуму возвратился…» Я нашла эти слова в маминой записной книжке. Там было написано: «Заговор от пьянки. Приди на кладбище на девятый день на чужую могилу. С собой принеси горстку пшена, насыпь крест-накрест на холм, потом вынь вино и вылей рюмку туда же. Заговор читать три раза: принесу на землю покойной душе, образумь моего мужа запойного, чтобы от пьянки отворотился, чтобы к разуму возвратился. Аминь». Через десять минут сливаем проявитель, заливаем воду, сливаем воду, заливаем закрепитель. И еще двадцать минут я кручу свою шарманку, закрепляя желание, повторяя все те же слова: «Чтобы от пьянки отворотился, чтобы к разуму возвратился, чтобы от пьянки отворотился, чтобы к разуму возвратился, чтобы от… Аминь».