Журнал «Юность» №06/2020: читать начало книги онлайн

На премьеру нашего диафильма собираются соседи из квартиры напротив, со второго и пятого этажа. Полумрак. Включается фильмоскоп. Луч света ложится на белую дверь спальни. Комната наполняется запахом нагретой пленки. Мама ставит пластинку с музыкой оркестра Поля Мориа. Играют скрипки. На экране появляется первый кадр нашего черно-белого шедевра: единственный в мире сухопутный порт, унылый и одинокий, никому не нужный, с пустыми глазницами, холостой. У входа – черные железные якоря, цепляющие воздух, ничто, пустоту. Папа крутит ручку проектора. Следующий кадр. Причальная стенка – как грань египетской пирамиды. Гигантская гробница несбывшегося. Следующий кадр. Перила причала – могильная ограда. Следующий кадр. Белый паром, перевернутый вверх ногами. Стоит, как гигантская юла на небе. В трюме парома темно, ничего не разглядеть, даже спасательного круга. Потом – свет. Макарьевский монастырь.

Мама выключает пластинку. Гости аплодируют. Все счастливы.

На следующий день отец пропадает. Значит, заговор не подействовал.

Уже полночь. Мы с мамой легли спать на разложенном диване в зале. Вдруг слышим долгое ковыряние ключом в двери. Наконец, удача. Отец заходит. Сопя, разувается в прихожей. «Надоел, как зараза!» – шипит мама. «Не обращай внимания», – говорю я. Вдруг в комнате вспыхивает свет. Мама накрывается подушкой. Я зажмуриваюсь. Через щелки глаз вижу еле стоящего на ногах отца. «Ой, – говорю, – мам! Свет сам зажегся! Замыкание!» Встаю, прохожу мимо отца, якобы его не замечая. Выключаю свет. Ложусь. Отец сопит в темноте. Снова врубает свет. Я опять вскакиваю: «Ой! Опять!» Бегу выключать. Отец, растерянный, стоит, вылупив глаза: «Это я включил!» Выключаю свет, ложусь. Отец опять включает. «Да что ж такое-то!» – ругаюсь я. Отец хватает с кресла спящего кота Кузю и трясет им в воздухе. «Мам, смотри! Кузя полетел!» – говорю я. Отец трясет кота сильнее: «Это я, я его поднял!» «Полтергейст!» – говорю я, не сводя глаз с кота. Отец трезвеет с перепугу, бросает Кузю, встает передо мной на колени, бьет себя в грудь: «Девчонки, да вы чего? Это я! Я! Живой, вот он я, – хватает меня за ногу, за руку, – вот, пощупайте, я живой! Живой!» «Так, ну все, хватит, Юлия!» – говорит мама (когда она называет меня полным именем – Юлия – я знаю, она сердита). «Заканчивай этот цирк! Григорий, иди спать!» «Ага!» – кивает радостный Григорий. И, щупая себя за руки, за щеки, встает с карачек, удаляется и бормочет: «Жи-ив, жи-ив!» Спустя полчаса из спальни доносится: «Минутная готовность! Ключ на старт! Идут наддувы, отошла кабель-мачта, все нормально. Дается зажигание. Три, два, один. Пуск!»

Наутро мы уходим жить в деревянный дом к деде Вале и бабе Лене.

Через пару недель в один из дней мама после работы зашла в квартиру на Чернышевского, чтобы что-то забрать, и увидела, что отец валяется в отключке, отощавший Кузя ест из блюдца на полу маринованные свиноройки, а с иконостаса в углу пропала Святая София. Мама разбудила отца и начала допрашивать его, куда он, зараза, дел икону. Отец сначала всячески изворачивался, говорил, что к нам залезли воры, но в итоге все-таки сознался в том, что загнал икону цыганам за бутылку. Выбив из отца адрес цыган, мама помчалась к ним и, будучи вне себя от ярости, пригрозила, что если ей не отдадут ее добро, она наведет порчу на весь их табор. Милая мама ростом метр пятьдесят пять в гневе действительно страшна, так что я понимаю цыган, которые ей поверили. Прижав к сердцу возвращенную святыню, мама принесла ее домой. Отец встал на колени перед образами, заплакал, назвал себя христопродавцем и поклялся завязать с вином. Через несколько дней он поехал в Горький, где красивый черноглазый врач-гипнотизер по фамилии Зелексон закодировал его от пьянства на пять лет. Повтор сериала «Рабыня Изаура» в 1990-м мы встречали с новым – хронически трезвым папой.

По словам человека не из списка друзей в «Фб», астраханским переводчиком романа «Рабыня Изаура» был ныне покойный заместитель главного редактора журнала «Русский репортер» Владимир Шпак.

В 1988 году Шпак работал журналистом в Астрахани. Когда сериал «Рабыня Изаура», успевший завоевать сумасшедшую любовь советских зрителей, был прерван на самом интересном месте, Шпака осенила гениальная идея: надо раздобыть упоминаемый в заставке сериала роман Бернардо Гимараенса, перевести его на русский язык и издать до того, как выйдет вторая часть мыльной оперы. Людям не терпелось узнать, что будет дальше, и на этом можно было хорошо заработать.

Какой-то знакомый студент привез Шпаку из-за границы сочинение Гимараенса на португальском языке. Шпак, не зная португальского, перевел текст со словарем. В итоге, видимо, и вышло то, что вышло. Хотя Шпак не стеснялся этого своего произведения и с удовольствием рассказывал о том, как на выручку от продажи переведенной им «Рабыни Изауры» он купил две квартиры в Астрахани, а потом их продал и открыл рыбный бизнес.

«То есть вы думаете, что никакого В. Пузатова не существовало? Что это псевдоним Шпака?» – уточняю я при встрече с информатором. «Моя память могла исказить какие-то вещи, я боюсь наврать в мелочах, но мне кажется, что даже стилистически это похоже на Шпака. У него было невероятное чувство юмора, и он вполне мог постебаться над, будем честны, довольно слабым бразильским романом». Информатор советует поговорить с главным редактором «Русрепа» Виталием Лейбиным – возможно, он знает больше. Я благодарю анонимный источник информации, по его просьбе обещаю не открывать его имя в случае, если надумаю писать продолжение этой истории, и на этом мы прощаемся.

Моим первым запросом в гугл после встречи становится «шпак рабыня изаура». Выпадает единственная ссылка – на православный журнал «Фома». В материале «Миллион на двоих не делится, или Почему богатому трудно войти в Царствие Небесное», представленном как «исповедь прогоревшего бизнесмена эпохи первоначального накопления капитала», Шпак действительно рассказывает о том, как занимался торговлей газетами и книгами и издавал «Рабыню Изауру». Но, помимо студента, доставившего из Латинской Америки «первоисточник», в интервью Шпак упоминает и переводчика, до этого имевшего дело только с морскими коносаментами и накладными: «Ну и результат, конечно, был соответствующий. Там была фраза, которая, как я понимаю, должна была звучать как “щелкнул клювом” – у нас она была переведена: “лязгнул зубами”. А поскольку переводчик, как водится, затянул, типография уже стояла под парами, и, кроме того, наш креатив неожиданно нашел отклик – люди, у которых мы до этого покупали книги, заинтересовались нашей “Рабыней” и уже прислали машину, пришлось издавать ее, даже не показав корректору. “Зубастый петух” – это еще цветочки. Литературный критик Андрей Немзер в газете “Сегодня” потом разразился разгромной статьей по поводу нашей “Рабыни”, назвав ее самым чудовищным изданием за всю историю русской словесности».

Пишу Немзеру письмо, не особо рассчитывая на ответ. Немзер отвечает. У него рецензии на перевод «Рабыни Изауры» не было – он даже не читал этого перевода. Однако слух, дошедший до меня, не совсем пустой: «В пору, когда “Сегодня” уже прихлопнули, был у меня “похожий” разговор с Владимиром Шпаком. Оба мы служили тогда во “Времени МН” (или уже “Времени новостей”, газета меняла названия), он – заместителем главного редактора, я обозревателем (изящной словесности). И как-то В. Ш. сказал мне, что я когда-то наезжал на издание “Рабыни…”, к которому он был причастен (деньги так зарабатывал). Я ответил, что такого не было, В.Ш., наверно, решил, что я деликатничаю, не хочу ворошить старое. Разговор (вполне приятельский) свернулся – вспомнил его сейчас не сразу по прочтении Вашего письма и “смутно”. Видимо, В. Ш. (или кто-то еще, причастный к “коммерческому сюжету”) тоже помнит историю с бранным откликом “не точно”. Допускаю, что в “Сегодня” наезд был, но точно не мой и, скорее всего, не целенаправленный, а совершенный “по ходу дела”».

Пишу обозревателю «Сегодня» Максиму Андрееву, он, в свою очередь, наводит справки у завотделом искусства «Сегодня» Бориса Кузьминского. Через Кузьминского проходили абсолютно все тексты, связанные с литературой, и он дает неутешительный ответ: «Не выходила такая рецензия, 150 процентов».

Раз не было никакой рецензии, может, и В. Пузатова – тоже? Может, прав информатор, и В. Пузатов – это Шпак?

«Псевдоэпиграфия не была слабой стороной Володи, – говорит главный редактор “Русского репортера” Виталий Лейбин, согласившийся на небольшое интервью. – Мы с ним даже для “Русского репортера” придумали несуществующего автора. Он подписывает своим именем заметки, которые настоящие авторы по каким-то причинам не хотят подписывать. Иногда очень хорошие, кстати». Лей-бин допускает, что Шпак мог заказать перевод «Рабыни» нескольким переводчикам с португальского, а затем сделать литературную обработку под псевдонимом. Шпак гордился этим проектом в первую очередь как успешной финансовой операцией, но и содержанием – тоже. Он и в своей журналистской работе придерживался правила давать людям то, что им интересно.

Перед интервью с Лейбиным я прочла воспоминания коллег о Шпаке. Его сравнивали с сержантом Бойлом из «Однажды в Ирландии», товарищем Суховым из «Белого солнца пустыни» и называли дядюшкой Delete за требовательность к текстам.

«Когда мы начали делать «Русский репортер» и в числе других кандидатов на должность ответ-сека встретились с Володей, я сразу понял, что нам сложно с ним будет. Потому что мы во всем вообще были с ним различны. Если я был такой – не служивший в армии пацан, у которого все получалось всегда и не было больших жизненных сложностей, то Володя был мужик с жизненным опытом, с неполиткорректной речью. Если я симпатизировал высокодуховным устремлениям наших либеральных братьев, то Володя – наоборот – требовал секса и насилия, чтобы были тиражи. Он выступал в нашей редакции на стороне простого народа. На стороне простого читателя. Он ввел такой формат новостной трансляции, при котором то, что думает уборщица или слесарь дядя Вася, нужно ставить рядышком в новостях с тем, что думает губернатор или крупный бизнесмен, – рассказывает Лейбин. – Он был склонен идеализировать 90-е, в смысле наличия свободы и драйва. Он не любил никаких ограничений. Например, когда нас уже выгоняли и штрафовали, он до последнего отказывался подчиняться запрету на курение в помещении». Лейбин добавляет, что у Шпака, помимо «Рабыни Изауры», была куча не менее увлекательных историй, например, как чеченцы его убивать водили, но о них лучше спросить бывшую жену Шпака Марину Борисову. Она к тому же руководила службой литературного редактирования в «Русском репортере», а значит, как профессионал может дать и оценку переводу В. Пузатова.

Нахожу контакты Борисовой, пишу ей письмо. Снова захожу на фейсбук Шпака. На меня с аватарки смотрит седовласый усатый джентльмен с мальчишеской улыбкой. Время в аккаунтах соцсетей движется в обратную сторону. Сначала посты из разряда «любим, помним, скорбим». Затем сообщения о скоропостижной смерти от инсульта в 2014-м. Далее поздравления с днем рождения, пожелания процветания любимому журналу и счастья в семейной жизни. А вот уже сам Шпак – живой – пишет: «К истории о девятилетней девочке, высаженной из маршрутки на мороз злобным водителем. Пункт первый – девочка мне нравится, она молчит как партизан. Пункт второй – мне было восемь лет, и я ездил на автобусе в музыкальную школу. Ааа! Я ее ненавидел! И однажды я не пошел туда. Но надо было что-то сказать родителям. И я рассказал, как будто бы меня выгнал кондуктор. Ну, типа, я забыл заплатить за билет, и за это меня высадили. И когда эта история появилась у меня в голове, я сразу понял, что у меня куча времени, которую я провел с толком – играя во дворе в войнушку. И там я еще порвал штаны. И от этого история приобрела дополнительные краски – кондуктор не просто высадил меня, а вытолкнул, а я упал и порвал штаны. Хорошо, что в годы моей юности не было ни Астахова, ни ювенальной юстиции. Да и родители были люди вменяемые. Им моя история очень понравилась)».

В посте со списком книг для обязательного чтения – «Пена дней» Бориса Виана, Новый и Ветхий Завет, Борхес, на котором, по мнению Шпака, выстроена логика его поколения, Пушкин и Гоголь, Камю, Хармс и Платонов – «Котлован» и «Чевенгур» – «потому что иначе не понять общего абсурда жизни и потому что тот, кто это не читал, не понимает русского языка».

А вот дочь Шпака пишет о нем: «Адресат уже недоступен, но все равно начинаешь размахивать руками и кричать в пустоту. Пугаешь людей. Надо купить самой дорогой выпивки, на какую хватит денег. Пить и рассказывать о нем небылицы. О его удивительных корнях, о его волшебной судьбе, о безмерном таланте и невообразимой удаче. Как его обожали женщины и как ловко он бросал их, пока они не успели его разлюбить. Он всегда удивительно точно знал, как надо уйти. Любил оставлять следы в чужих сердцах. Последний уход был самым трагичным и красивым в его жизни. <…> Спи, папа. Сладких снов».

В 1990-м, после того как отец закодировался, у нас началась новая жизнь. Зарплаты родителям задерживали по три-четыре месяца, хотя часто вместо денег давали масло и сыр, так что в каком-то смысле мы как сыр в масле катались даже в те неблагополучные годы. Папу выбрали председателем домашнего комитета, в чьи обязанности входило распределение по квартирам талонов на еду. С помощью каких-то махинаций ему удавалось получать несколько лишних талонов на сахар, что позволило организовать противозаконное производство самогона на дому. На продажу, естественно, – отец больше не брал ни капли в рот.

Вся наша «двушка» с проходными комнатами провоняла сивушным запахом. Ванную, где раньше совершались алхимические таинства по проявке фотографий и диафильмов, теперь захватили пузатые алюминиевые фляги, похожие на недоделанных роботов. Входя в спальню, я каждый раз натыкалась на приветствия раздутых резиновых перчаток, надетых на трехлитровые банки с бражкой. На кухне стоял самогонный аппарат, соединенный с водяным краном резиновым шлангом. Теперь я точно знала, как выглядит Зеленый Змий – он был тощим и черным. Время от времени в квартире появлялись подозрительные личности, уносящие за пазухой чистоган – отец работал на совесть, клиенты были довольны. Мне все это дело не нравилось до тех пор, пока на выручку от продажи самогона отец не купил мне электронную игру «Ну, погоди!». Как сейчас помню: она стоила двадцать пять рублей, и это были какие-то бешеные деньги. Я как все наивные советские дети верила, что если набрать в игре тысячу очков, на экране появится мультфильм. Не стану описывать свои чувства, когда после 999 очков счет просто обнулился и игра началась заново.

Тем временем на жилищно-коммунальное хозяйство, где мама работала секретарем-машинисткой, выдали одну подписку на двенадцатитомник Лескова, и мама с большим скандалом присвоила себе эту подписку. Ряд книг с изумрудными корешками, украшенными позолоченной резьбой, оживил скромный интерьер нашей квартиры: вместо стенки (как у порядочных людей) – составленные платяной и книжный шкафы, вместо паласа на полу – домотканые половики, вместо пылесоса – веник с совком и повсюду – заросли маминых цветов: алоэ, аспарагус, бегония, каланхоэ, герань.

Папа откладывал самогонные деньги на покупку кнопочного цветного телевизора. Пока же приходилось переключать каналы, вращая барабан, как в новой передаче Первой программы ЦТ «Поле чудес», которую вел Владислав Листьев. На нижегородском телевидении началась передача «Понедельник». Ее вели местные журналисты Александр Блудышев (усат как Листьев) и Илья Ластов (отдаленно напоминает Ричарда Гира из «Красотки»), Именно благодаря им мы увидели и «Красотку», и другие американские фильмы. В основном это были боевики: «Робокоп», «Вспомнить все», «Крепкий орешек».

В 1991 году в СССР произошел путч. Все накопления деда на сберкнижке сгорели. В день его рождения, 6 октября, во время концерта в Москве погиб любимый певец мамы Игорь Тальков. Я написала оду на его смерть, которая, к счастью, не сохранилась.

По каналу «Останкино» начался показ мексиканского сериала «Богатые тоже плачут». Главная героиня по имени Марианна казалась мне ужасно приторной и фальшивой. Гораздо больше симпатий вызывал ее умирающий от алкоголизма отец и Луис Альберто – он был тоже не дурак выпить. Подбирать на фортепиано мелодию из заставки «Богатых», в отличие от «Рабыни Изауры», мне не хотелось.

В 1991 году у меня появился персональный компьютер. Правда, он был бумажный. Это был разворот книжки «Энциклопедия профессора Фортрана» с изображением компьютерного экрана и клавиатуры. Действие красочного научно-популярного комикса происходило в городке Симплексе, где жил лысеющий блондин профессор Фортран и его друзья-ученики – кот Икс, Гусеница и Воробей. Интеллектуально сверхразвитая живность писала алгоритмы для роботов и компьютерные программы, объясняла читателям, что такое гибкий магнитный диск, телефонный модем, и сообщала, что слово «фея» на машинном языке записывается как 1100110 1100101 1110001. Но главное было не это. Зная, как я люблю передачу Блудышева и Ластова, отец, прямо как купец в сказке «Аленький цветочек», привез мне из заморской страны, а точнее, из Горького – он теперь стал называться Нижним Новгородом, – автографы всех нижегородских телезвезд, включая Блудышева и Ластова. Каким-то образом проникнув в телецентр, он попросил их написать мне пожелания в «Энциклопедии профессора Фортрана». «Юленька! Любя папу и маму, не забывай про кино. И оно тебе поможет», – написал Блудышев. «Дорогая Юля! Книга – не единственный источник знаний, но и не последний», – написал Ластов. Я чувствовала себя Избранной.

Советский Союз распался, президентом новой страны стал Борис Ельцин, но вместо него в новогоднюю ночь россиян поздравил с праздником сатирик Михаил Задорнов. А уже 2 января 1992 года по второму каналу начали показывать «Санта-Барбару». Для меня самым поразительным в этом сериале было то, что там все время меняли актеров, исполняющих одну и ту же роль. Поначалу казалось странным, что Си Си Кэпвелл впал в кому одним человеком, а вышел из нее – другим. Но потом это настолько вошло в обмен веществ, что, обознавшись, приняв на улице одного человека за другого, я автоматически думала: «Актера заменили!»

Мама увлеклась гороскопами, в какой-то газете прочла, как на основе даты рождения рассчитать психоматрицу, или так называемый квадрат Пифагора, и составила такой гороскоп всем членам семьи. Моя психоматрица оказалась самой непримечательной. Почти по всем пунктам я набрала всего по одной цифре, за исключением двух восьмерок, означающих сильно развитое чувство долга. У мамы обнаружились три девятки, свидетельствующие о наличии дара ясновидения. В психоматрице бабушки наблюдалось чрезвычайно редкое явление – шесть (!) единиц. Если верить толкованию, в душе бабушка была деспотом, но изо всех сил эту свою черту подавляла. В примечании говорилось, что в двадцатом веке была всего одна дата, дающая в психоматрице шесть единиц. Очевидно, это был день рождения бабушки -19 января 1917 года. Кроме того, у бабушки был выявлен «Знак Пророка» (четыре девятки). В секторе, отвечающем за силу биополя, у деда обнаружились четыре двойки, что означало сильную энергетику и возможность заниматься целительством. У отца двоек было еще больше – целых пять. В пояснении опять говорилось, что такой переизбыток биоэнергии встречается очень редко и что энергию эту обязательно нужно тратить, иначе она окажется губительной для носителя.

Приняв к сведению эту рекомендацию, папа немедленно записался на заочные курсы гипнотизеров и начал лечить свои биополем головную боль у коллег, друзей и родственников, о чем свидетельствует записка деда, также ставшего пациентом Г. М. Лысова: «Гриша сказал, что сегодня он видел над моей головой тонкий слой голубого свечения (ауры). Именно – тонкий. Он делает мне, наверное, восьмой или десятый сеанс. И в первых сеансах однажды было очень заметное сильное свечение толщиной с палец, по его словам, но потом он его снял до тонкого в несколько миллиметров».