Я не знаю, как очутился в соборе. Шли мои любимые покаянные мимофоны Андрея Критского. Народа было мало, и это не мешало мне слушать службу и думать, думать…
Старичок-священник в черной ризе тихо, печально и просто говорит:
– Ты еси пастырь добрый. Ты еси создатель мой, и в тебе, Спасе, оправдалося!
– Помилуй мя, Боже, помилуй мя! – печальными аккордами вторит большой хор, согреваемый октавой.
Хрупкие звуки тают под куполом, где уже все затянуто сумерками. Я буду беречь мою девушку. Я ей дам много-много счастья!
– Ты еси сладким Иисусе и мне заблудшему, яко Петру, руку простри!
– Помилуй мя, Боже, помилуй мя!
За окном гаснет день. Что-то она сейчас делает? Думает ли обо мне? Вспоминает ли?
Судьба свела двух одиноких, двух так тяжело переживавших это одиночество, совершенно своеобразными путями раскрывшихся навстречу друг другу, порой друг от друга так далеко отходивших, что трудно было думать о том, что произошло.
В полумраке светилось мне лицо моей девушки. Лицо, которое меня вчера провожало: немного удивленное, грустное. В глазах дрожало столько нежности! Одна слезинка, маленькая, незаметная, ползла по раскрасневшейся щеке. Предстояла первая разлука. Разлука, когда мы даже наговориться толком не могли…
– Так что, господин, церковь сейчас затворять будем.
Я вздрогнул. Передо мной стоял высокий сторож собора. Служба кончилась. Никого не было в соборе. Свечи потушены. Только в алтаре слышны неясные голоса.
Я тихо направляюсь к выходу. Я осторожно, бережно, через весь город несу внутри свое счастье домой, чтобы дома за письменным столиком сказать далекой девушке о нем, тихом, большом, неожиданном!..
В старших классах классным надзирателем был Евгений Степанович В.
Маленького роста, всегда опрятно и добротно одетый, с чистым носовым платком, подстриженный, он производил вполне порядочное, не в пример прочим халдеям впечатление. Красивы были его глаза черные, лучистые, с лаской. Для того чтобы быть выше, он носил непомерно большие каблуки, и это было его слабым местом.
Темные, слегка непокорные волосы, усы и бородка придавали ему задумчивый вид.
Про свое прошлое он говорил глухо. Говорил, что он был офицером одного из аристократических гвардейских полков, откуда пришлось уйти из-за какой-то истории. Этому можно было верить, так как он хорошо знал быт военных, знал массу анекдотов, имел хорошие манеры и знал, скверно произнося, французский язык. Во всяком случае «на прапорщика армейского» он не был похож.
Между нами, старшеклассниками-гимназистами, и им установились товарищеские отношения. Мы сразу поняли, что он любил прямоту и не терпел лести.
Время нажима и репрессии давало себя чувствовать, и в нашем маленьком мирке частенько созревали протесты. Евг. Степ, понимал нас! Он никогда не лез на рожон, хотя и мог бы.
Курили мы в сортире. Бывало за окнами неуютно, а в нашем клубе весело и тепло потрескивают дрова в камине. Стоишь задом, греешь руки, куришь и думаешь про свое. Идет нудный урок где-то! Вдруг скрипит дверь. Видна голова Евг. Степ. Он, конечно, видит, что ты куришь. И никогда не сделает замечания.
– Что же не идете на занятия?
– Я сейчас!
И все.
Доходило дело до того, что некоторые ребята, не шокируя его, просили у него папиросы, и он давал.
По долгу своей службы он должен был посещать вольные гимназические квартиры. Об этих посещениях он всегда предупреждал. Посещения превращались в интересные беседы. Собирались ребята, и Евг. Степ, много рассказывал из жизни военных.
Однажды был такой случай. Были именины у кого-то из ребят. Здорово выпили и когда разошлись, одного порядком развезло. Провожать его никто не стал, и он пошел один. Сперва он шел весело, говорил сам с собой, орал песни. В это время он пробирался глухими переулками. Выйдя на Калужскую, он вдруг ослаб, расстегнул пальто и, держась за заборы, еле-еле переставлял ноги. Было поздно, и ночь была видная.
В таком-то состоянии на него набрел Евг. Степ. Он пришел в ужас. Гимназист в таком виде! На одной из главных улиц!
Последовал диалог:
– Вы откуда?
– А-а-а! Евг. Степ., здорово!
Конец ознакомительного фрагмента.