Русский шлейф Шанель. Неизвестная история знаменитой француженки: читать начало книги онлайн

Танцоры Русского балета С. П. Дягилева в костюмах Chanel для спектакля «Голубой экспресс», 1924 год, Париж

Интересно, что на премьере балета «Аполлон Мусагет» костюмы были не от Шанель, их делал художник по костюмам Анри Бошан. Но после первого же представления, увидев артистов на сцене, Баланчин в ужасе понял, что они были одеты чудовищно! И вместе с Дягилевым тут же отправился на улицу Камбон, 31. «Шанель никогда не ошибалась, она всегда знала, как надо одеть женщин», – скажет впоследствии в одном из своих интервью Баланчин. Она и в тот раз все сделала как надо и фактически спасла балет, создав для спектакля свою версию античной туники с поясами-подхватами из галстучного шелка. Роль Музы, для которой Шанель шила сценический костюм, исполняла русская артистка дягилевского балета Фелия Дубровская.

Джордж Баланчин, впоследствии уехав в Америку, станет не только основателем современной американской балетной школы и автором более трехсот балетов, но и положит начало неоклассическому балету в целом.

У Дягилева Шанель впервые встретилась и с Пикассо. Женой гениального художника была русская балерина Ольга Хохлова, которая позже станет клиенткой Шанель. Венчание дочки русского офицера и испанского гения в лучших православных традициях состоялось в 1918 году в православной церкви Александра Невского в Париже. Ради этого брака Пикассо принял православие. Свидетелями на той знаменитой свадьбе были Дягилев, Аполлинер и Кокто.

Шанель познакомилась с художником во времена его совместной работы с Дягилевым над декорациями для «Голубого экспресса». Поначалу она дружила с Пикассо осторожно, если можно так сказать, смотря на его величие слегка снизу вверх. Но для Пикассо она была именно другом, с ней он не раз делился своими душевными страданиями и даже иногда жил в ее квартире – либо во время любовных разладов с женой, либо когда Ольга уезжала на лечение в санатории. Пикассо панически боялся одиночества. Пустая спальня и безмолвный зал в его временно опустевшей парижской квартире на улице Буасси-д’Англа навевали на него страх и тоску.

Однако Шанель не просто предоставляла ему кров. Она была ему близка по духу, как человек, рано познавший страдания одиночества. Оба они, совершив невероятное восхождение на вершину успеха, по сути, оставались глубоко одинокими людьми и как никто другой понимали это друг в друге. Да и вечная неуспокоенность и желание доказать миру свою значимость тоже их очень роднили душевно. Хотя Шанель и призналась как-то, что Пикассо в состоянии злости мог доводить ее до дрожи. А вот он назовет ее «самой рассудительной женщиной на свете».

Возвращаясь к «Голубому экспрессу», нельзя не вспомнить еще одного талантливого художника из России Александра Шервашидзе. Первый среди профессиональных художников Абхазии, правнук правителя Абхазского княжества, князь Александр Константинович Шервашидзе родился в Феодосии, учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, был учеником известного русского художника Василия Поленова. В 1894 году уехал в Париж, чтобы продолжать учиться живописи и участвовать в выставках.

Это именно он был автором задника декораций по мотивам картины Пикассо «Две женщины, бегущие по пляжу». Фактически это была гигантская копия полотна Пикассо, выполненная Шервашидзе за немыслимо малый срок – всего за двадцать четыре часа. Но декорация была настолько мастерски исполнена и так точно копировала произведение самого художника, что Пикассо, не задумываясь, поставил на ней свой автограф, как если бы это была картина, написанная им самим. Шанель была не менее поражена и восхищена талантом Шервашидзе, которому отправила в день премьеры «Голубого экспресса» все подаренные ей цветы.

Через Дягилева Шанель познакомилась и со знаменитым художником Бакстом, работавшим с Русским балетом. Декорации Лео Бакста еще в том, самом первом, русском балете «Шехерезада», увиденном Коко, привели ее в полный восторг. Лев Самойлович, урожденный Розенберг, переехавший в Париж из города Гродно Российской империи и получивший признание как один из ярчайших представителей русского модерна, художник, иллюстратор, дизайнер, был невероятно популярен в Европе. Для «Русских сезонов» Бакст оформлял не только упомянутую «Шехерезаду», но и «Клеопатру», «Карнавал», «Нарцисс». По его эскизам шили костюмы для Вацлава Нижинского и Тамары Карсавиной. Бакст не раз предлагал Шанель писать ее портрет, на что она только отшучивалась, по-дружески называя его «старым попугаем», хотя ему было всего пятьдесят пять, а ей тридцать семь лет.

Плакат Жана Кокто для спектаклей Русского балета С. П. Дягилева с изображением Тамары Карсавиной, 1911 год, Музей театрального и музыкального искусства

Но при всех этих дружеских встречах, шутливых взаимоотношениях и атмосфере праздности главной и большей частью связей Шанель с русским балетом была ее забота о нем и, в первую очередь, забота именно материальная. Она прекрасно понимала, что имела возможность это делать, и понимала, насколько важно и даже необходимо это было для Дягилева и его русского балета. Шанель фактически была главным меценатом русского балета. Она частенько покрывала задолженности Дягилева перед кредиторами, чтобы он и дальше мог проводить репетиции и заказывать костюмы и декорации, порой выплачивала гонорары артистам. С кем-то из них она дружила потом всю жизнь.

Серж (Сергей) Лифарь, танцор русского балета, ставший звездой дягилевских русских сезонов и впоследствии премьером Парижской Оперы, а затем и руководителем ее балетной труппы, родился в 1905 году в Киеве Российской империи. И всю жизнь был одним из самых близких и преданных друзей Коко. Они виделись чуть ли не каждый день, проводя вместе много времени, особенно уже в более поздние годы – Серж часто сопровождал Коко во время ее походов по магазинам и ресторанам, а иногда выполнял еще одну почетную миссию – читал для нее вслух отрывки из любимых классических произведений. Многим знакома их совместная фотография в молодости, где он несет ее на плече как партнершу в танце, а она в своем легендарном комплекте – белых брюках и черном простом джемпере с нитями жемчуга поверх. И с ослепительной улыбкой счастья!

Коко и впрямь была счастлива в те годы. Боль после гибели любимого мужчины улеглась, хоть и не прошла окончательно, а ее карьера кутюрье только расцветала. К этому времени Шанель уже была знаменита на всю Францию и за ее пределами, ее модели уже публиковали журналы Vogue и Harper’s Bazaar, и она уже владела своим главным бутиком на улице Камбон, 31. Она могла позволить себе все, что хотела. И, не отказывая в удовольствии сделать это, сняла роскошные апартаменты, которые занимали весь второй этаж старинного особняка по улице Фобур Сент-Онорэ, 29.

Одна из коромандельских ширм, принадлежавших Шанель. Представлена в бутике Chanel в Париже на улице Камбон, 31

Эта квартира частенько становилась новым местом встречи парижской богемы. Здесь Коко даже сделала специальную гостевую спальню «для долгих гостей» – там порой оставались ночевать засидевшиеся допоздна Серж Лифарь, Кокто или Пикассо. Здесь же, в этой квартире, Коко устраивала приемы после каждой премьеры дягилевского балета. Серж Лифарь вспоминал, что денег на танцовщиков и балерин Шанель не жалела никогда, и они всегда знали, что в любой момент могут найти у нее помощь и пристанище.

Из воспоминаний Габриэль Паласс-Лабруни, внучатой племянницы Коко Шанель (да, ее тоже звали Габриэль):

Ужины в более узком кругу проходили в салонах с лепниной и интерьером, выдержанном в белых и бежевых тонах, и дополненных коромандельскими ширмами, которые Шанель коллекционировала (их у нее было тридцать две), барочными деталями-штрихами Востока, зеркалами и хрусталем, бежевыми коврами и диванами. Среди шикарных предметов обстановки – черный рояль «Стенвэй», на котором играли Мися, Кокто, Стравинский, Дягилев…

В последний путь Сергея Дягилева провожала тоже Шанель. Это был 1929 год. Тогда Коко уже встречалась с герцогом Вестминстерским, они прогуливались на его яхте в окрестностях Венеции, когда она получила сообщение от Миси о том, что Дягилев плох. К тому времени он сильно подорвал здоровье, страдая сахарным диабетом. Коко знала это, переживала и помогала, чем только могла. Но Дягилев не всегда помогал себе сам, даже наоборот. Ему нельзя было есть сладкое, и все шесть дней недели он держался, а в воскресенье объедался десертами, да еще, если волновался, мог запросто съесть коробку шоколадных конфет. Когда случился очередной приступ, Коко, упросив герцога изменить маршрут яхтенной прогулки, приехала в Венецию, где Дягилев проводил лето. Врачи, сделав все возможное, смогли привести его в чувство, и опасность миновала. Но буквально день спустя, когда яхта герцога снова вышла в море, Коко почувствовала, что ей срочно нужно вернуться к Дягу. В этот раз она не успела. Очередной приступ стал для ее русского друга последним.

Шокированная и подавленная одновременно, она все-таки сумела взять себя в руки и организовать похороны величайшего импресарио русского балета. На следующее утро в предрассветном тумане кортеж из трех лаковых черных гондол отплыл от набережной. В первой, украшенной золотыми крыльями по бокам, – останки маэстро. Во второй – Габриэль и Мися, с ними вместе их общая подруга графиня Катрин д’Эрлангер и ближайшие друзья Дягилева, его личный секретарь Борис Кохно и танцор Серж Лифарь. А в следующей за ними третьей гондоле – пять православных священников, чье скорбное молитвенное песнопение густо разносилось над водами каналов, пока вся эта траурная процессия не достигла маленького русского кладбища на острове Сен-Микеле, где и нашел успокоение любимый друг Габриэль, милый Дяг. Многие годы спустя на этом же кладбище были захоронены Стравинский и Бродский.

Долги Дягилева она оплатила теперь уже в последний раз и взяла на себя траурные расходы, которые, на самом деле, для нее были не больше ее печали. На Габриэль было платье белого цвета, того цвета, который всегда советовал ей носить Дягилев.

Да, он часто говорил ей: чем старше женщина, тем чаще ей нужно носить светлое – оно скрывает все лишнее. И совершенно удивительным образом именно в 1929-м году, когда не стало Дягилева, начался переход от эпохи «черного платья Chanel» к эпохе «белого платья Chanel». Именно с этого времени коллекции Шанель наполняются платьями из шелка и атласа белых и кремовых оттенков. Если же вспомнить фотографии самой Шанель в более поздние годы ее жизни, мы увидим, что в зрелом возрасте она чаще всего носила как раз светлые оттенки и отдавала им предпочтение. Ее последнее пальто было тоже белого цвета. Когда Шанель не стало, оно было в работе у главного портного ателье Жака Казабона – из твида светло-молочного цвета, подбитое белой овчиной. «Или я сожгу его, или закончу для вас», – сказал он любимой внучатой племяннице Коко Габриэль Паласс. Пальто было закончено в срок и осталось на память у молодой наследницы Шанель.

Вот как Шанель впоследствии вспоминала Дягилева:

Сама же Коко, потеряв в свое время человека, который научил ее любить русское и, в частности, русский балет, не изменила этой любви. В 1961 году ее верный друг Серж Лифарь познакомил Шанель с великой русской балериной Майей Плисецкой. Его собственная судьба в балете, надо сказать, была и прекрасна, и печальна одновременно.

Всю жизнь проведя на сцене парижской Оперы – сначала в качестве танцора и премьера, а затем и художественного руководителя французской национальной балетной труппы, а впоследствии открыв в Париже Институт хореографии при Гранд Опера и реформировав всю балетную систему, Серж Лифарь все время мечтал приехать в Россию и поставить спектакль в Большом театре.

Но в Советском Союзе он смог оказаться только в 1961 году, посетив родной Киев, Москву и Тбилиси. А вот поставить балет на сцене Большого ему не удалось – власти так и не дали на это согласие Лифарю, хотя он предлагал в обмен на это самое ценное, что у него имелось, – подлинные письма Пушкина, он собирал их всю жизнь.

Большой театр

После смерти Лифаря Советский Союз все же выкупил эти письма у его вдовы. Но поставить балет «Федра» в Большом у Лифаря не получилось, хотя какая-то надежда на это была и даже обсуждалась, о чем впоследствии вспоминал Юрий Григорович, хорошо знавший Лифаря и даже помогавший ему в его попытках реализовать мечту, но попытках безуспешных.