Гнев Толковского и компании подогревался вмешательством Веры в другие аспекты сионистской деятельности Вейцмана и работы в штаб-квартире комитета. Они было недовольны ее присутствием на некоторых совещаниях и ее комментариями, но воздерживались от жалоб Вейцману.
Гроза разразилась по получении Вейцманом 5 августа письма от Гарри Сакера. Вейцман телеграфировал Толковскому с просьбой немедленно зайти к нему.
День этот был очень серьезным. В присутствии жены Вейцман показал Толковскому письмо.
В нем Сакер не только осуждал идею легиона, но и выговаривал Вейцману за проживание Жаботинского у него в доме в период, когда тот занят пропагандой легиона.
"Если Вейцман знает, — писал он, — как различить между Вейцманом-человеком и Вейцманом-политическим деятелем, широкой публике это неизвестно".
Толковский замечает: Вейцману и его жене не нравится вмешательство в их личные дела. Вейцман считает, что этим молодым людям не хватает почтения.
Но все же когда Вейцман поинтересовался его мнением, Толковский поддержал Сакера, и это "рассердило Вейцмана и его жену".
Вейцман затем показал письмо Марксу и Жаботинскому, находившимся в другой части дома. Он спросил Маркса, что тот думает по поводу письма. Маркс выразил свое согласие с Сакером. Тогда Жаботинский заявил, что не останется в доме Вейцмана. Маркс немедленно предложил Жаботинскому остановиться у него.
"Вы не боитесь, что я послужу неудобством и для вас?" — спросил Жаботинский. — "Я не политический вождь", — ответил Маркс"[406].
Тем не менее, через двенадцать дней Толковский вносит короткую запись, что он и Леон Саймон посоветовали Марксу не разрешать дальнейшее проживание у него Жаботинского. Он, по-видимому, последовал их совету: письма Жаботинского от 19 августа помечены "Тропа правосудия 3", где он жил в 1915 году. 12 сентября он пишет Гарри Фиерсту, что живет в доме Джозефа Кауэна.
И, будто критика личных дел Вейцмана не была достаточно раздражающей, гнев и разочарование последнего усугубились шагом, предпринятым Толковским для официального обсуждения его работы с Жаботинским. На заседании 10 августа, на котором Вейцман отсутствовал, Толковский поинтересовался, правда ли, что двое членов комитета, Кауэн и Левонтин, присутствовали на совещании в военном отделе, созваном Паттерсоном. Если это правда, он требовал ответа, кто это позволил и как член политического комитета может также быть членом комитета легиона. Он знал, конечно, что и Вейцман присутствовал на этом собрании, но подчеркнуто не упомянул его.
Когда Вейцман узнал об этом обсуждении, он рассерженно заметил своей жене, что комитет разрушает его работу.
На следующей неделе на заседании совета Английской сионистской федерации было внесено предложение о выговоре Вейцману и Соколову. И хотя предложение забаллотировали значительным большинством, Вейцман заявил, что больше этого не потерпит. На следующий день, 17 августа, он известил Соколова об уходе и с поста президента Английской сионистской федерации, и из Политического комитета[407].
Пытаясь примирить Вейцмана, Соколов уговаривал Толковского отвести его вопросы. Толковский согласился, но при условии, что Вейцман и Соколов объявят нейтралитет по вопросу о легионе[408].
По мнению Толковского, это было разумным предложением, поскольку Сионистская организация соблюдала нейтралитет, — и он написал о своем предложении в дружеских тонах Вейцману. Вейцман, тронутый его примирительным тоном, ответил, что это вопроса не решает, что проблема укоренена в значительно большем. В нескольких насыщенных фразах он осветил трагическую правду, открывшуюся ему и Жаботинскому относительно ведущих сионистских деятелей: неспособность большинства в его поколении (и в особенности Лондонской группы) оценить реальность и воспользоваться возможностью, предоставленной историческим моментом.
"Поверьте, дорогой друг, — писал он, — что Еврейский легион — всего лишь частный пример, иллюстрирующий умственное и духовное состояние наших сионистов и всего народа, не готового еще поддержать величайшую битву, которая будет необходима для создания еврейской политической единицы.
Для нас война пришла слишком рано"[409].
На заседании Политического кабинета спустя неделю Толковский предложил резолюцию о нейтралитете, но объяснил, что нет нужды в ее публикации. Он просто пожелал, чтобы в протоколах комитета была подробная резолюция.
Вейцман поддержал это предложение. Было решено, что он и Толковский напишут текст. Основное положение в нем гласило: "Сионистская организация как таковая не отождествляется с проектом по созданию легиона и не участвует в пропаганде против или за его создание".
И тут разразилась гроза.
С одной стороны — Ахад ха-’Ам, с другой — Кауэн потребовали, чтобы комитет впервые поставил вопрос о легионе на повестку дня. Ахад ха-'Ам, тем не менее, добавил, что выступает за опубликование резолюции, а не только за ее проведение через комитет.
Вейцман отреагировал взрывом гнева: его коллеги впервые оценили, насколько легион был важен в его политической стратегии и планах.
"Подобное публичное заявление, — объявил он, — разрушит всю мою работу. И если это произойдет, нет смысла в моем членстве в этом комитете".
Он также отказался участвовать в дебатах, запланированных комитетом, тем же вечером снова отправил письмо о своей отставке как президента Английской сионистской федерации и сообщил Соколову о выходе из состава комитета по политическим делам.
Его позиция была очень ясна. Ахад ха-'Ам в тот же вечер также отправил письмо Вейцману. Он обвинил Вейцмана в нарушении обещания информировать комитет о любом политическом шаге, который собирался предпринимать. Но, добавил он, если, как заявил Вейцман, он "опирался" на предложение о легионе и не был готов к обсуждению этого вопроса, поскольку легион играл важное значение в его переговорах с правительством, это меняло дело — поскольку никто не желал разрушить его усилия. Возможно, что эти заверения Ахад ха-'Ама помогли Вейцману в его дилемме. Три дня спустя он объявил, что отложит отставку, пока не будет принята британская декларация[410].
Проектируемое обсуждение достоинств легиона не состоялось — повидимому, по ошибке Соколова. Соколов заявил комитету 11 сентября, что, по всей видимости, план легиона отменен[411].
Возможно, он попросту выдал желаемое за действительное, но, скорее всего, эта "ошибка" была намеренной — способ отложить, а может быть, и вообще избежать возобновления недостойного спора с Вейцманом.
Атаки Ахад ха-'Ама проистекали из известной его осмотрительности и скептицизма, проявлявшихся им по любому поводу. Но в данном случае им двигало и личное раздражение. Ему было уже за шестьдесят, и он был полон сознания своего старшинства и литературной славы. Вейцман, младше его почти на двадцать лет, видел в нем ментора, значительно повлиявшего на его мышление. В свой лондонский период он часто навещал его и осведомлял о прогрессе в своей работе.
То, что Вейцман не раскрыл своего активного участия в борьбе Жаботинского за легион, очень задело Ахад 'а Ама: он был твердым противником отдельного еврейского участия в войне, он недолюбливал Жаботинского; и как раз здесь пролегала область, в которой Вейцман не только пренебрег его советом, но и стал последователем именно Жаботинского, которого знал по Одессе как блестящего, но и соответствующе уважительного молодого человека.
По-видимому, Жаботинский относился к Ахад ха-'Аму тоже с антипатией. Однажды в случайной беседе с Толковским Жаботинский разразился неожиданной критикой Ахад ха-'Ама не как писателя, давно не писавшего свои эссе, когда-то хорошие для определенного периода, но отжившие свое. Он говорил об Ашере Гинзбурге — человеке. "Он для меня непереносим, — сказал Жаботинский, — я ненавижу его… Он холоден, абсолютно лишен тепла и энтузиазма… Он занят исключительно критикой, и его критика целиком негативна"[412].
[406] Толковский, стр. 170–171, 4 сентября 1917 года. Также Вейцман. Письма, том VI, стр. 520 в сноске.
[407] Толковский, стр. 173–174.
[408] Толковский, стр. 69, 7 мая 1917 г.
[409] Сокращенно "Нецах Исраэль Ло Иешакер" — "Вечный Израиль не солжет". После смерти Аронсона в 1919 г. Алленби писал доктору Давиду Эдеру, что "он был главным в формировании моей разведки на местах в турецком тылу".
[410] "Слово о полку", стр. 204.
[411] 7 ноября 1917 г., цит. по Шехтману (англ.) стр. 252.
[412] Иностранный отдел 371/3083/92964, Грэхем Хардингу, 2 и 3 ноября 1917 г. Протокол занесен Хардингом.