24 сентября Керр сообщил Вейцману, что Ллойд Джордж обещал найти первоначальный текст, принятый Военным кабинетом. Керр хотел, чтобы текст представил Бальфур, вследствие чего Вейцман отправился к Грэму. Грэм обещал немедленно поговорить с Бальфуром.
28-го сам Вейцман встретился с Ллойд Джорджем. Премьер-министр в его присутствии распорядился поставить вопрос о Палестине на ожидавшемся заседании Военного кабинета. Беседа длилась две-три минуты, и Вейцману не удалось проработать вопрос детально. Узнав, что заседание Военного кабинета состоится 4 октября, он встретился с Джозефом Кауэном, Ахад ха-'Амом и Марксом для подготовки противодействия кампании, развязанной Монтегю.
3 сентября было отправлено подробное письмо Бальфуру за подписью Вейцмана и Ротшильда[403].
В тексте отмечалось, что они рассчитывают на обсуждение, продиктованное имперскими соображениями и принципами Антанты, а не разноречивыми соображениями внутри еврейства, представленными к тому же в "исключительно однообразном порядке": евреи-антинационалисты были представлены "небольшим меньшинством космополитичных евреев из высших финансовых кругов, потерявших контакт с развитием еврейской жизни и мысли" в противовес народным массам, само выживание которых "в течение многих веков служит важным свидетельством существования еврейской нации и ее настойчивой воли к национальному существованию".
В заключение они утверждали:
"Мы направляем на рассмотрение текст декларации от имени Организации (сионистской. — Прим. переводчика), по праву занимающей место представителя национальной воли великого и древнего, хоть и рассеянного народа.
Она была направлена по завершении трех лет переговоров и обсуждений с видными представителями британского правительства и британского народа. С ведома и согласия правительств мы провели обширную пропаганду за еврейскую Палестину под эгидой Антанты.
Мы, следовательно, убедительно просим, чтобы эта декларация была нам дарована. Это позволит и в дальнейшем противостоять деморализующему влиянию, которое оказывает вражеская пресса, публикуя туманные обещания еврейскому народу, и начать наконец приготовления, в которых мы нуждаемся для созидательной работы, предстоящей по освобождении Палестины"[404].
На заседании кабинета августовскому тексту Бальфура противостояли только двое из членов кабинета. Одним был Керзон, считавший, что в Палестине нет достаточных экономических ресурсов. Вторым был Монтегю. Получив приглашение присутствовать, он снова многословно атаковал сионистов. Он подчеркнул иностранное происхождение сионистского руководства и заявил, что это прогерманская организация с руководством в Берлине.
Бальфур в резких тонах возразил Монтегю, и кабинет отказался поддержать его отвод просионистской декларации. Но Милнер и Эмери уже держали в руках разбавленный текст — поскольку их в том уполномочили на предыдущем собрании — и теперь подали его на рассмотрение кабинета. Повидимому, ни Бальфур, ни Ллойд Джордж не возражали. Таким образом, первоначальный текст был стерт со страниц нашей истории.
Основой для обсуждения стал текст Милнера — Эмери.
Эти авторы внесли два изменения, имевших позднее историческое значение.
Во-первых, они заменили "воссоздание" на "установление" и фразу "Палестину как национальный очаг" на "национальный очаг в Палестине".
И затем они внесли новый раздел, "защищая" положение евреев в других странах мира, и оговорку — хотя она предварительно и не обсуждалась — о защите "гражданских и религиозных прав" существующих в Палестине общин. Этот пункт, по всей видимости, был результатом давления, оказанного Монтегю на Милнера, который, при всех своих симпатиях к сионизму, был относительным новичком в кругу связанных с этим вопросом проблем.
Эмери много лет спустя вспоминал, что ввел дополнительные пункты второпях, за полчаса до заседания кабинета, по уговорам Милнера. Он явно не успел продумать, какие далеко идущие последствия могут быть из них вычитаны. Он посчитал, что они не отразятся на основном содержании декларации, поскольку "не содержат ничего, что не было бы самоочевидно".
В свою очередь, Ллойд Джордж и Бальфур, несомненно, заключили, что эти пункты были введены после всестороннего изучения. Другое логичное объяснение, почему они не стали защищать первоначальный текст, как это обещал Ллойд Джордж, найти трудно.
В довершение заседание сопровождалось нелепым стечением обстоятельств. Вейцману сообщили, что ему представится беспрецедентная честь выступить перед Военным кабинетом в противовес ожидаемой атаке Монтегю. В последний момент его ошибочно проинформировали (кем — никогда не было выяснено), что приглашение отменяется.
Он проследовал в кабинет Эмери ждать конца совещания. И только впоследствии он узнал, что премьер-министр послал за ним, но его не смогли найти. Никто не был проинформирован, что он — в двух шагах, на другом конце здания.
На этот раз, отложив принятое решение, члены кабинета постановили проконсультироваться по поводу нового текста с американским президентом Вильсоном и рядом еврейских деятелей, сионистских и несионистских. Вейцман и его соратники терзались от вновь наступившего периода парализующей неясности.
Пока битва за создание легиона шла к кульминации, разыгралась другая драма с Жаботинским в главной роли.
Сам Жаботинский по большей части при ней не присутствовал.
В группе, работавшей с Вейцманом и сформировавшей в августе Лондонский сионистский политический комитет, нарастали трения. Хотя мнения колебались, большинство членов комитета были противниками легиона.
Существовало мнение, что он может вызвать антисемитизм у турок; Ахад ха-'Ам и Соколов считали, что евреям лучше держаться в различных армиях — на случай, если Турция все-таки выиграет войну. Толковский, которого убедили, что турки вводят репрессии против еврейского населения в любом случае, все же возражал, поскольку нарушался объявленный Сионистской организацией нейтралитет. Он считал необходимым согласие русских и американских сионистов.
Предложение Гарри Сакера ввести Жаботинского в состав комитета встретило ожесточенное сопротивление. Толковский заявил, что будет упорно бороться с этим предложением и выйдет из состава комитета, если кандидатура Жаботинского будет принята. Ахад ха-'Ам сначала поддержал его кандидатуру как способ заставить Жаботинского "замолчать", но его убедили, что Жаботинского не остановишь.
Но этот вопрос был второстепенным по сравнению с основным — связи Вейцмана с Жаботинским и кампанией за легион. Взгляды Вейцмана на легион как важную помощь его дипломатическим усилиям по получению британской декларации подтвердились и упрочились, поскольку идея легиона стала завоевывать поддержку в верхушке правительства. Коллеги знали о его поддержке легиона, но не об активном сотрудничестве с Жаботинским и, может быть, воздержались бы от создания кризисной ситуации, если бы не обманчивое незначительное обстоятельство.
Поскольку Жаботинский находился в армейском лагере и в Лондоне у него не было квартиры, он останавливался у Вейцмана, наезжая по делам легиона.
После приезда в Лондон для вербовки он получил от Вейцманов приглашение стать снова их "постояльцем". Недовольство и ворчание коллег Вейцмана по поводу поддержки легиона в сочетании с недовольством и, в некоторых случаях, антипатией к Жаботинскому вылились в гнев по поводу их жилищного объединения.
Большинство членов комитета разделяли мнение, что такая демонстрация личной дружбы с опальным "жрецом" крамольного легиона будет воспринята лояльными сионистами как открытая поддержка самого крамольного плана.
"Всем известно, — писал в дневнике Толковский, — что Жаботинский остановился у Вейцманов, и, конечно, подозревают, что тот поддерживает деятельность своего друга и гостя. Я схожу с ума. Я беспокоюсь, что наше дело пострадает от этой ненужной близости. Следует переговорить с Вейцманом? Маркс считает, что он не может действовать наперекор своей жене"[405].
Вся группа разделяла мнение, что за таким оборотом дела была Вера Вейцман. Несомненно, Вера разделяла привязанность Хаима к Володе и пользовалась взаимностью Жаботинского, — в случае Веры усиленной, несомненно, его особенной нежностью к женщинам вообще как результату трех великих привязанностей его жизни — любви к матери, сестре и Анне. Глубокое уважение Веры Вейцман к Жаботинскому было непоколебимо и даже пережило годы острого конфликта между ним и ее мужем, и отражено в автобиографии, написанной ею в конце жизни.
[403] Вейцман. Письма. Стр. 509, письмо # 480.
[404] Толковский, стр. 153–154,19–20 августа.
[405] Вейцман. Письма, # 481, стр. 510, 21 августа 1917 года.