В Уайтчепле, где только вчера Жаботинский подвергался оплевыванию, насмешкам и физическому насилию, "десятки тысяч народу на улицах, в окнах, на крышах. Бело-голубые флаги висели над каждой лавчонкой; женщины плакали на улицах от радости; старые бородачи кивали сивыми бородами и бормотали молитву "благословен давший дожить нам до сего дня". Паттерсон ехал верхом, улыбаясь и раскланиваясь, с розою в руке. Солдаты, те самые портные, плечо к плечу, штыки в параллельном наклоне, как на чертеже каждый шаг — словно один громовой удар, гордые, пьяные от гимнов и массового крика и от сознания мессианской роли, которой не было примера с тех пор, как Бар-Кохба в Бетаре бросился на острие своего меча, не зная, найдутся ли ему преемники!"[431]
Картина, нарисованная Жаботинским, маршировавшим во главе своего отряда, раскрывается сполна в газетных репортажах. "Для Еврейского легиона это был великий день", — писала "Дейли Мейл". Страницы "Джуиш кроникл", были полны поминутными отчетами о батальоне. "Полк, — писала газета в редакционной колонке, — разделался со всеми глупыми страхами и фикцией. Где, спрашиваешь себя, предостережения умудренных опытом; где преувеличенные терзания мудрых вождей в Израиле, косившихся на замысел о полке евреев в самом начале, когда еврейские добровольцы стекались тысячами в вербовочные пункты, и сделавших все от них зависящее, чтобы скомпрометировать даже слабое и адекватное признание, которое идея получила в Военном отделе? Сотни хорошо известных притч о всей расе были сдуты в небытие. Иудеи, живая отповедь многочисленным глупым легендам, приставшим к слову "еврей", и приветственные крики лондонского населения в понедельник свидетельствовали, что весь фасад невежества и клеветы, возведенный веками, был стерт в порошок в глазах свидетелей марша!
Скольких ошибок, скольких обид и изжоги можно было бы избежать, если бы конкретное свидетельство еврейского полка было представлено два года назад! Мы можем утешаться размышлениями о том, что если легенды о невозможности превратить еврея-портняжку в солдата, готового защищать страну, могут быть так запросто разрушены, что может ожидать равнозначно беспочвенные байки о том, что евреи никогда не станут агрономами, никогда не построят государство, не станут хозяевами на собственной земле или капитанами собственной судьбы?"[432].
Два дня спустя полк прибыл в Египет и Палестину. Путешествие через Францию и Италию было исключительным удовольствием. Каждые два дня они останавливались на сутки в хорошо оснащенном лагере отдыха. В полку было много музыкантов, и его оркестр, завоевавший популярность еще в Плимуте, давал концерт на каждом таком привале.
"В их репертуаре, — скупо замечает Жаботинский, — не заключалось ничего еврейского, кроме "а-Тиквы", которой по приказу Паттерсона, завершались все концерты".
Жаботинский с юмором описывает офицеров полка. Из тридцати двадцать перевелись из других подразделений, большинство о сионизме мало что знало.
"В офицерской столовой после ужина завязывались иногда споры, напоминавшие добрую старую "дискуссию" в Минске или Кишиневе. Нация ли евреи? Что такое национальность? Можно ли быть сионистом и английским патриотом?
Пробовали и меня втянуть в прения, но я уже давно забыл, как "доказываются" такие теоремы. Честь эту я охотно предоставил более молодым "рекрутам" сионизма.
Горас Сэмюэль, статьи и рассказы которого печатались в толстых журналах (теперь он видный адвокат в Иерусалиме), прижав к стене долгоносого капитана Гарриса, главу полковых ассимиляторов, доказывал ему со своим ленивым оксфордским акцентом, что национальность есть "внутреннее" настроение; если тот не поддавался, Сэмюэль призывал на помощь адъютанта Ледли, типичного замороженного инглишмена, ставил их рядом и призывал мир в свидетели, что нельзя эти два экземпляра принять за сынов одной народности.
"Падре" Фальк, пламенный мизрахист, смело отстреливался и от целого взвода скептически настроенных лейтенантов, наседавших на него со всякими безбожными новшествами, например, что сионистское исповедание ничуть не связано с предпочтением кошерного мяса. Он стоял, как скала, на своем:
— Совсем и не в мясе тут дело, а в принципе: еврей вообще должен бороться против всех своих аппетитов, ограничивать и дисциплинировать себя на каждом шагу.
Капитан Дэвис, батальонный врач, заменивший у нас перед самым отъездом Редклифа Саламана, который был прикомандирован к батальону Марголина и остался пока в Лондоне, со смехом пожаловался:
— Понимаете, вдруг получаю приказ: изволь вспомнить, что ты еврей, и ступай в крестоносцы, если можно так выразиться. Я теперь, значит, вроде как бы "сионист по набору".
И он тут же в поезде написал весьма вдохновенный "марш Еврейского легиона", в стихах с рифмами, с энтузиазмом и национализмом и всем прочим, что полагается. Вышло недурно: новое подтверждение теории, что на второй день исчезает разница между конскриптом и добровольцем.
Лучший сионист изо всех был сам полковник. Его аргументы назывались: Эгуд, Гидеон, Девора и Барак, царь Давид, Армагеддон, луна в долине Аялонской! "Падре" пытался даже доказать, что Паттерсон не просто сионист, но мизрахист. Правда то, что Паттерсону удалось приладить наш отдых в этапных лагерях к субботам. По утрам батальон созывали тогда на торжественное богослужение, в присутствии всех офицеров и солдат; посреди на высокой палке развевался бело-голубой флаг, "падре" читал Тору по настоящему свитку (подарок портсмутской общины), а после его проповеди тот самый хор, что выступал с таким успехом в полковых концертах, исполнял "а Тикву" и английский гимн"[433].
В Сорренто, последнем лагере отдыха, произошла недельная отсрочка, пока дожидались японских миноносцев, откомандированных сопровождать их корабль в Египет. Жаботинский и полковник провели часть времени в прогулках по городу. Комендант лагеря, — писал Жаботинский Анне, — специально просил Паттерсона не разрешать Жаботинскому появляться в городке из-за его русского имени. Русские там не пользовались популярностью, поскольку какие-то русские солдаты проездом призывали к большевизму.
Паттерсон, смеясь, заверил коменданта, что все будет в порядке. В городке он называл Жаботинского лейтенантом Джаксоном.
Более того, добавляет Жаботинский, "В городке я ходячая загадке. Я лопочу на итальянском, как только могу, и удивляю народ. Часто мне замечают: "Ты итальянец, как же служишь английским офицером?"
Вместе с Фальком они навестили в Сорренто плотника и заказали Ковчег для хранения свитка Торы. В заключение последней субботней службы Паттерсон обратился к солдатам. Пока Ковчег с ними, сказал он, они в безопасности. Ни штормы, ни подводные лодки им не страшны.
В течение всего плавания море было спокойным. "Благодаря этому удачному обстоятельству, — писал Паттерсон, — моя репутация как пророка оставалась высокой". В последующем плавании это судно было торпедировано и затонуло.
На борту их настигла новость, что русское правительство согласилось со всеми условиями Германии о мире. "Я желаю одного, — писал
Жаботинский Анне, — чтобы немцы попросили все, особенно Петроград". Его особенно тревожила Одесса, где оставалась мать, Тамар и многочисленные друзья.
Одесса находилась вдали от фронта, и в окрестностях не ожидались немецкие части, могущие предотвратить атаки на евреев. Погромы 1905 года, подчеркивал он, были гораздо более жестокими на юге.
Его тревожило и кое-что еще. Он признавался Анне: "Я должен научиться не падать с лошади. Во время визита в Палестину[434] я не упал ни разу, но только ведь поселенцы нарочно дали мне для езды сонных лошадей"[435].
В Александрии их ждал восторженный прием. Главы сефардской общины, пригревшие три года назад беженцев в Габбари, — главный раввин Делла Пергола, барон и баронесса де Менаше, Эдгар Суарес и Джозеф Пичиотто, — по праву гордились своей ролью в истории легиона. "Сионский корпус погонщиков мулов был нашим сыном, Еврейский полк наш внук", — говорили они Жаботинскому. Делла Пергола отслужил специальную службу в синагоге со всеми раввинами в церемониальных одеждах и присутствовавшими генералами и чиновниками британской администрации, нейтральными консулами и арабской знатью. "Уличная процессия, — писал Жаботинский Анне, — затмила Лондонский марш сотню раз. Я в жизни никогда не слышал подобного шума".
Затем они прибыли в Каир; тамошний прием оставил не менее сильное впечатление. Британский верховный наместник, сэр Реджинальд Уингейт, стоял в воротах своей резиденции, принимая салют марширующего полка и слушал "а-Тикву".
Время, проведенное в Каире, тем не менее, тяготило Жаботинского. Солдаты полка проходили интенсивную подготовку к фронту в лагере Хелмия, но его обязанности были не очень определенными.
Правда, он проводил время, уча коллег-офицеров ивритской терминологии командования.
Он также ездил в Александрию давать на итальянском лекцию о Бялике, которую затем повторил для каирской публики. Более того, поскольку он был единственным офицером, читающим на идише и иврите, ему приходилось исполнять обязанности цензора.
"Тут я в первый раз открыл тот факт, что у нас в батальоне оказалось несколько литвинов — не "литваков", а настоящих литвинов-католиков. Они работали в угольных копях где-то неподалеку от Глазго; когда пришлось идти служить, они попросились к нам. Я, конечно, ни слова не знал по-литовски, за исключением того, что Германия по-ихнему "Вокетия", а поляк называется "ленкас". Но если бы я отказался "цензуровать" их письма, то вообще лишил бы их возможности переписываться, ибо остальные офицеры в Египте, вероятно, даже и этих двух слов по-литовски не знали. Словом, я решил поставить на карту судьбу войны и победу союзников и стал подписывать "О.К." на литовских письмах. Одно я в них понял: изо всех наших солдат литвины были почти единственные, которые пытались описывать нашу дорогу, упоминали географические названия, говорили о специальных задачах полка, вообще единственные, которые интересовались вопросами "посторонними", вне круга личных дел: сужу об этом потому, что в их письмах были такие слова, как Ницца, Италия, "Эгиптас", даже "Иерозалимас", даже "сионизмас".
[431] Жаботинский Анне, 26 февраля 1918 г.
[432] "Слово о полку", стр. 215
[433] Элиягу Голомб. "Хэв'он оз", стр. 149, 1943 г.
[434] Шалом Шварц. Жаботинский "Лохем Ха'ума", стр. 22–23, 1943 г.
[435] "Слово о полку", стр. 217.