Я отдал честь и вышел, а в коридоре остался ждать Паттерсона. Через десять минут вышел и он.
— Сэр, — спросил я формально, — когда прикажете ехать в Портсмут?
— Ничего подобного, — ответил этот ирландец, который видал в жизни львов-людоедов и потому простых генералов не боится, — у себя в батальоне я хозяин, и мне вас там не нужно. Оставайтесь в Лондоне и продолжайте в том же духе. Едем в депо, я вам подпишу приказ о командировке в Лондон.
Из депо я поехал к Набокову.
— Константин Дмитриевич, правда ли, что посольство возмущено этой брошюрой?
— В жизни не видал и не слыхал, — ответил он, перелистывая брошюру, конечно, слева направо, и удивляясь, где же начало.
— Может быть, знает Е. А. Саблин, секретарь посольства?
Он вызвал секретаря: тот же ответ. К. Д. Набоков тут же подписал формальное заявление, что брошюра никому в посольстве не известна, секретарь приложил к ней посольскую печать; особой ленточкой они пришили это свидетельство к моей брошюре и даже ленточку припечатали сургучом. Я отвез пакет к майору Эмери, а он переслал его генерал-адъютанту с сопроводительным письмом, которого я не читал, но догадываюсь.
"Макриди" не английское имя; подозреваю, что сэр Невилл тоже ирландец; во всяком случае, он к этому инциденту отнесся как добрый малый, т. е. "забыл".
О том, что я остался в Лондоне, устраивая интервью с журналистами и произнося речи, он знал и писал об этом Паттерсону, но очевидно, ничего против этого не имел. Он остался добрым другом легиона, а резкое письмо
Паттерсона об отставке сунул в карман и ответил полковнику: "Не волнуйтесь, все будет all right"[396].
Госпожа Вера Вейцман привнесла в это описание странное примечание.
Паттерсон рассказал ей, что, когда Жаботинский вошел, он разъяснил генерал-адъютанту, что происходит в его собственном отделе. Он сообщил, что Жаботинский — крупнейшее имя в русской журналистике, что он помогает Великобритании выиграть войну и завоевать еврейский народ на сторону Великобритании.
— Господи помилуй! — воскликнул Макриди. — Я-то думал, что он из Лапландии![397]
Жаботинский не знал точно, кто распространял фальшивые слухи, дошедшие не только до Дерби, но и до Бальфура; Бальфур отправил рассерженное письмо армейскому юрисконсульту.
Из архивов Военного министерства становится ясно, что ответственность за них принадлежит Себагу Монтефиоре[398].
То несчастливое совпадение, что самые важные сторонники сионистов отсутствовали на критическом совещании 3 сентября, оказалось первым из целой серии.
Благодаря также отсутствию Филиппа Керра в Лондоне Вейцман только через девять дней узнал от него об оперативных решениях, принятых на совещании.
Вейцман отреагировал чрезвычайно горьким письмом:
"Темные силы" в английском еврействе снова запущены в действие и на этот раз мобилизовали своего прославленного бойца, который, хоть и стал теперь великим индусским националистом, считает себя обязанным бороться против еврейского[399].
Признаюсь, не могу понять, как британские власти до сих пор придают значение позиции горстки богатых евреев и позволяют их голосу противодействовать почти единогласному мнению всех сынов еврейского народа.
Тот факт, что британское правительство, при всех его симпатиях к сионизму, не желает дать им конкретную форму, причиняет вред не только сионизму, но и интересам британского правительства"[400].
Для примера Вейцман приложил копию телеграммы от де Хааса и Левина-Эпштейна от 28 августа, в которой они запрашивали подробности о Еврейском легионе и сообщали о решении сионистского руководства в Штатах, что, если британское правительство выступит с постановлением о политике в Палестине и пообещает отправить еврейские части в Палестину, они организуют вербовку добровольцев.
В заключение Вейцман писал: "Существующее положение вещей не позволяет мне адекватно ответить, а также объяснить задержку публичной декларации по палестинскому вопросу".
И это было не все. Девятнадцатого состоялась встреча Вейцмана с Бальфуром, и иностранный секретарь пояснил, что из-за отсутствия его и Ллойд Джорджа, а также поскольку многие из присутствовавших не были осведомлены детально о вопросе и ходе его разрешения, обсуждение состоялось поверхностное.
В результате принятое решение отложили на более поздний срок. И это, пишет Вейцман во втором взволнованном письме к Керру, можно понять. Но почему же тогда Военный кабинет продолжал принимать решения, исключительно руководствуясь оголтелой атакой на сионизм лорда Монтегю?
"Это, как отражено в моем предыдущем письме, связывает нам руки. Г-н Бальфур обещал говорить на эту тему с премьером; и очень прошу Вас также довести этот вопрос до сведения премьер-министра. По выходе этой декларации мы продолжим нашу практическую работу — а именно, работу по сплочению мирового еврейского общественного мнения и подготовки основ для организации сил в Палестине. Теперь же, без декларации все это невозможно. Вдобавок от этого зависят все наши планы в Америке. Чувствую, что наступил кризис, и надеюсь, что взываю к Вам небезрезультатно. Умоляю, помогите нам!"[401].
Упоминание об Америке основано на новой и заманчивой перспективе, зародившейся в сионистских кругах в Соединенных Штатах в результате растущего осознания, что план Жаботинского осуществим. Руководство наконец высвободилось из тенет нейтралитета, приветствовало идею легиона и, несмотря на то что Штаты не находились в состоянии войны с Турцией, выработало формулу, позволявшую мобилизацию добровольцев. Их должны были зачислить в Канадскую армию для перевода в британский Еврейский легион, как только британское правительство примет официально и публично позицию по Палестине[402].
Таким образом, они настаивали всего лишь на получении заверения, о котором Жаботинский умолял британские власти и которое приобрело практический смысл с началом военных действий на палестинском фронте. Британский посол в Вашингтоне Спринг-Райс также запросил иностранный отдел, но выяснил, что формируется всего лишь часть для "евреев — граждан дружественных государств" и что их отправка в Палестину не гарантирована.
И таким образом, американский вариант оставался невоплощенным.
[396] Вейцман. Письма (иврит), т.6, # 489, стр. 531. 16 сентября 1917 года.
[397] Там же, # 507, стр. 536, 19 сентября 1917 года.
[398] Де Хаас и Левин-Энштейн Вейцману, 28 августа 1917 года. Архивы Брандайса, цитата из Толковского, стр. 168, запись 4 сентября 1917 года.
[399] Толковский, стр. 178, Записано 4 октября 1917 года.
[400] Вейцман. Письма # 514, стр. 541-2 (иврит). Иностранный отдел 371/3083, 92964.
[401] Толковский, стр. 137. От 4 октября 1917 года.
[402] Толковский, стр. 144.