Реликтовые паровозные водокачки с красными клювами, уцелевшие на запасных путях.
Статуя мудреца, задумавшегося столь крепко, что птицы свили гнездо на его мраморной плеши.
Совсем взрослые школьницы, с омутками блуда в глазах.
Ее похоронили в джинсах и кроссовках.
На окровавленной необъятной плахе мясники в своем закутке играли в шахматы.
Трижды консул, автор «Рассуждения о водопроводах Рима».
Бабушку время от времени навещал мальчишка с четвертого этажа – он всегда приходил со своим большим желтопузым котом, свисавшим у него на руках до самого пола.
Облака уходили на закат, как окровавленные эшелоны.
Маленькая черная собачонка с таким надменным взглядом, точно она величиной с корову.
Сад заполонили маленькие квадратные жучки в красно-черных камзолах.
Красноватые раскаты грома.
Грузинские женщины с изумительно жужжащими голосами.
Старые тбилисские гостиные в жирной позолоте.
Тень от серьги покачивалась на ее щеке гроздью разноцветных пятнышек.
Из полукруглого, единственного горевшего во мраке окна лился такой мертвенный свет, точно там в комнате взошла луна.
Вот и наступил век мытарей.
Донос был написан старинным почерком, с завитушками и нажимами.
Правительственные воззвания все больше походили на тосты.
Трупы деревьев вокруг пожарища так и остались стоять, протягивая скелеты ветвей к пасмурному небу.
1990
Лежать бы и читать книжки про кораблекрушения.
По коридору все время шмыгали какие-то пыльные старушки.
Сладковатый трупный запах индийских сигарет.
В истории голубиного племени эпоха многоэтажных домов стала золотой страницей.
Латынь всегда напоминает о болезни.
В воздухе, как клоунские штаны, повис полосатый парашют.
Это был человек-волчок. Стоило ему перестать вертеться, как валился на бок.
В спирту томился мозг гения, похожий на кочан цветной капусты.
Молодость прошла, оставив на губах вкус дешевого вина и губной помады.
Очередь за желтенькими цветочками на мясистых стеблях оказалась очередью за весенними огурцами.