Механизмы мозга: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Возможные выводы относительно механизмов памяти

В сохранении следов прошлых событий, вроде тех, какие оживали в памяти под электродами Пенфилда, по-видимому, участвуют различные отделы мозга. Местонахождением следов относительно простых элементов прошлого опыта вполне могли бы быть глубокие области. Что касается сложных зрительных, слуховых или осязательных комплексов, логично было бы предполагать хранение их следов в коре. В этом случае можно представить себе, что зрительные компоненты сознательного воспоминания связаны с нейронной активностью поблизости от зрительной коры, воспроизведение в памяти звуков — с активностью мозговой ткани по соседству с участком, имевшим отношение к первичному слуховому ощущению, и т. д.

Из того, что в воспоминании о прошлом событии совместно присутствуют различные сенсорные качества (модальности), можно сделать важное заключение относительно механизмов памяти. Если, например, в первоначальном событии одновременно участвовали зрительные и слуховые раздражители, и эта одновременность их сохраняется в воспоминании, то отсюда следует, что в нейронных схемах памяти должны существовать взаимные связи между различными (как мы полагаем) местами хранения следов качественно различных элементов данного воспоминания, и эти связи должны быть способны обеспечивать временную синхронизацию при вторичном «проигрывании» записей памяти. Таким образом, организацию следов памяти можно представить себе в виде нескольких параллельных последовательностей «моментальных снимков» прошлого опыта, каждая из которых относится к одной сенсорной модальности, причем механизмы «проигрывания» должны быть устроены так, чтобы поддерживать синхронизацию этих параллельных каналов.

Хотя воспроизведение события в памяти не обязательно длится столько же времени, сколько длилось первоначальное переживание, временная последовательность деталей в воспоминании хорошо сохраняется. Пенфилд отметил это, когда описывал неумолимую последовательность, с которой картины прошлого протекали в сознании его больных под воздействием стимулирующих электродов. При воспроизведении периодического раздражителя сохранялась даже сама шкала времени. Э. Рой Джон, директор Центра по изучению мозга в Рочестерском университете, сделал интересные наблюдения, по-видимому имеющие к этому прямое отношение. Он вырабатывал у кошек определенные «инструментальные» реакции на зрительный раздражитель — свет, мигавший с частотой 4 вспышки в секунду. Когда на обученных кошек воздействовали затем более частыми вспышками — 10 вспышек в секунду, — одна из них изредка принимала этот сигнал за стимул для выработанной реакции и отвечала на него так, как была обучена отвечать на 4 вспышки в секунду. В этих случаях электроды, вживленные в ретикулярную формацию или в зрительную кору, регистрировали электрический сигнал, содержавший сильную компоненту частотой 4 герц (эта частота равна частоте вспышки, на которую у кошки была выработана инструментальная реакция), хотя частота действовавшего раздражителя была в данный момент совершенно иной! После этого кошку специально обучили не реагировать на частоту 10 вспышек в секунду, т. е. выработали дифференцировку. Теперь компонента частотой 4 герц больше уже не наблюдалась. Результаты таких экспериментов служат веским указанием на то, что механизм памяти при некоторых условиях вновь «проигрывает» хранящуюся в памяти информацию со скоростью, в точности равной скорости ее первоначальной записи.

«Раздвоение личности»

Прежде чем окончательно расстаться с работами калифорнийских исследователей, мы должны сказать несколько слов о «раздвоении личности», мысль о котором невольно подсказывают эксперименты с «раздвоенным» мозгом. На эту мысль наводят уже результаты, полученные на кошках, но еще убедительнее это было продемонстрировано в опытах с обезьянами. Сначала обезьяне производили операцию расщепления мозга — пересекали у нее мозолистое тело и хиазму точно таким же образом, как у кошек. Но, кроме того, на одной стороне мозга производилась фронтальная лоботомия. Вспомним, что в результате этой операции мы получаем животное со спокойным, беспечным характером. В экспериментах с оперированной обезьяной применялось приспособление, аналогичное глазной повязке для кошек, с помощью которого обезьяну можно было заставить смотреть тем или другим глазом. Когда обезьяна пользовалась глазом, связанным с корой неповрежденного полушария, ей показывали змею. Небольшие обезьяны обыкновенно очень боятся змей, и животное с раздвоенным мозгом не составляло исключения: оно проявило обычный испуг и стремление к бегству. Затем условия изменили таким образом, что животному пришлось пользоваться глазом, связанным с тем полушарием, на котором была произведена лоботомия. Снова показали змею. На этот раз обезьяна не обратила на нее ни малейшего внимания; она не находила в змее ничего страшного. Это выглядело так, как будто в теле, вмещавшем раньше одну обезьянью «личность», теперь их было две!

Сперри собирается расширить операцию на мозге, с тем чтобы не только кора, но и большая часть ствола была разделена на две не связанные между собой симметричные половины. Чрезвычайно заманчива возможность получить животное, обладающее, по существу, двумя отдельными мозгами, каждый из которых способен испытывать свои собственные ощущения, регистрировать их в собственной памяти, вырабатывать собственные программы поведения, приобретать собственные эмоциональные наклонности и другие черты «личности», а может быть, даже спать и бодрствовать независимо от другого мозга. Каким бы фантастичным это ни казалось, продолжение той интереснейшей работы, которая ведется в биологических лабораториях Калифорнийского технологического института, вполне может привести к разделению одной «личности» на две, обитающие в одном и том же теле и поочередно управляющие им!

Множественность механизмов памяти

Для того чтобы получить сведения о работе нашего мозга, не всегда нужно идти в лабораторию Или операционную. На протяжении всей нашей жизни в часы бодрствования перед нами развертывается непрерывная панорама мыслей и ощущений, которая, если бы можно было истолковать ее, несомненно позволила бы нам многое понять в механизмах мозга. Интерпретация наших субъективных впечатлений настолько трудна, что в большинстве случаев нам лучше базировать свою теорию на данных, полученных в лаборатории и на операционном столе. Но, разумеется, мы всегда проверяем эти объяснения, выведенные из объективных фактов, субъективными наблюдениями: необходимо убедиться в том, что мы не сделали никаких заключений, полностью противоречащих тому, что мы, по-видимому, наблюдаем в наших маленьких внутренних лабораториях в течение 16 часов в сутки, в каждый из 365 дней года. Иной раз путем такой интроспекции мы можем даже прийти к ценным выводам относительно природы какой-либо функции мозга. Во всяком случае, в области, где остается еще так много неизвестного и где так труд но получить прямые ответы на многие важные вопросы, нам не следовало бы полностью игнорировать ни один источник информации, даже, быть может, искаженной. Что же говорят нам о памяти интроспекция и самоанализ?

Подумав, мы все, вероятно, согласимся, что должно существовать по крайней мере два разных вида памяти. Существует, прежде всего, долговременная, «постоянная» память. Имена и адреса, слова и грамматические формы языка, на котором мы говорим, таблица умножения, важные эпизоды ранних лет нашей жизни — все это, однажды закрепившись в памяти, остается в ней навсегда. Правда, наш механизм воспроизведения информации далек от полного совершенства; у каждого из нас иногда вдруг «выпадают» из памяти определенные слова или имена знакомых. Но даже в этих случаях мы никогда не сомневаемся в том, что «забытое» не совсем исчезло из нашей головы — просто мы не в состоянии сразу найти его. Мы можем предположить, что следы в нашей памяти со временем слабеют и угасают; судьба некоторых из них, вероятно, такова, но это очень медленный процесс. Вместе с тем из наблюдений над нашими старшими знакомыми мы знаем, что иногда давние воспоминания, по-видимому, со временем становятся более яркими. Во всяком случае, нам известно, что средний человек несет в себе немалый груз воспоминаний до конца своих дней.

Но существует, очевидно, и память иного рода. Она носит мимолетный, кратковременный характер. Очевидно, именно существование такого рода памяти у всех людей учитывается телефонной компанией, которая в своих объявлениях по телевидению убедительно рекомендует абонентам всегда не только прочесть, но и держать перед глазами нужный им номер телефона, чтобы, глядя па него, набирать его цифру за цифрой. Хотя, несмотря на увещевания телефонной компании, многие из нас пренебрегают этим, считая, что они способны держать в уме семь цифр номера столичной сети достаточно долго, чтобы набрать его, он часто запоминается не настолько твердо, чтобы в случае сигнала «занято» мы смогли вторично набрать его спустя 2 3 минуты.

Кратковременность этого вида памяти можно проиллюстрировать множеством примеров. Тот, кто начинает изучать иностранный язык, при попытке прочитать предложение нередко бывает вынужден дважды искать в словаре одно и то же слово, если оно попадается в том же предложении второй раз! А когда нас знакомят с кем-нибудь в гостях, наши рецепторы могут четко передать в мозг произнесенное имя, но если мы невнимательны или думаем о чем-то другом, это имя не западает в память. В первые секунды, сделав сознательное усилие, мы еще можем извлечь его из нашей быстро угасающей кратковременной памяти; но если мы не сосредоточили внимание в этот краткий промежуток времени, информация, поступившая в нашу сенсорную кору, исчезает, и мы уже не в силах восстановить ее.

Для переноса входных сенсорных данных в долговременную память обычно требуется на какое-то время сосредоточить на них внимание. Когда мы стараемся запомнить номер телефона, строфу стихотворения или математическую формулу, мы сознательно заставляем себя многократно повторять материал, чтобы закрепить его в памяти. Если, как это часто бывает, какое-то событие запоминается без сознательного усилия, самонаблюдение обычно показывает, что в нем заключалось нечто особенное, заставившее наш механизм концентрации внимания временно сосредоточить его на данном событии или по крайней мере на тех его элементах, которые, как видно из последующего воспоминания, сохранились в памяти. События, действительно закрепляющиеся в памяти, обычно чем-нибудь интересны для нас, что заставляет нас часто вспоминать их; если даже событие произошло лишь однажды, его прочное закрепление в нашей системе долговременной памяти, по-видимому, было связано с частым повторным переживанием его в воображении.

Эти субъективные впечатления о кратковременной и долговременной памяти согласуются с рядом физиологических наблюдений. Некоторые из самых ясных свидетельств в пользу существования нескольких механизмов памяти получены при изучении случаев сотрясения мозга. Согласно принятому клиническому определению [22], сотрясение мозга — это «временное состояние, обусловленное травмой головы, которое наступает мгновенно, сопровождается многосторонними симптомами чисто паралитического характера, само по себе не содержит никаких указаний на структурное повреждение головного мозга и всегда ведет к последующей амнезии в отношении момента получения травмы». Невролог У. Ритчи Рассел из Оксфордского университета произвел статистическое исследование этих явлений амнезии, вызываемых сотрясением мозга. Длительность того предшествующего удару периода, память о котором никогда не возвращается (постоянная ретроградная амнезия), значительно варьирует от случая к случаю, но в общем бывает больше при более тяжелых травмах. Однако обычно она составляет несколько секунд. Это наводит на мысль о какой-то связи с субъективной стороной того факта, что многие из нас легко забывают имена лиц, представленных нам в компании. Как мы уже говорили, этот феномен, возможно, указывает на то, что след текущего события в памяти угасает очень быстро — за несколько секунд, если какой-то концентрирующий внимание механизм не отбирает некоторые элементы приходящей сенсорной информации, чтобы выделить и зафиксировать их. Кажется вероятным, что такая концентрация внимания контролируется какой-то частью ретикулярной активирующей системы, — если учесть то, что мы уже знаем о других ее функциях. Во всяком случае, результаты изучения ретроградной амнезии согласуются с гипотезой о том, что действие механизма, концентрирующего внимание, требует нескольких секунд и что именно перерывом этого процесса в результате удара по голове объясняется постоянная ретроградная амнезия после сотрясения мозга.

В дополнение к кратковременной памяти, связанной вероятно, с какого-то рода естественным угасанием нервных токов, возникающих в мозгу под действием входных сенсорных импульсов, существует, судя по некоторым данным, еще и механизм, который мы могли бы назвать «промежуточной памятью». На такую возможность указывает своеобразный дефект памяти, наблюдаемый иногда у больных с поражениями структур миндалевидного комплекса и гиппокампа, лежащих в глубине височных долей. У этих больных не нарушена память на события, имевшие место до хирургической операции или до начала болезненного процесса, приведшего к повреждению мозговой ткани; они могут поддерживать нормальный разговор и помнить номера телефонов и другую информацию в течение нескольких минут; однако спустя 5—10 минут эти больные не только не помнят телефонных номеров, которые забыло бы и большинство из нас, но вообще не сохраняют никакого воспоминания о происшедшем разговоре! У одного больного эпилепсией был удален гиппокамп на обеих сторонах. После операции, делая покупки для семьи в магазине против своего дома, он прекрасно помнил, что его просили купить. Но когда его послали с тем же поручением в другой магазин, в десяти минутах ходьбы от дома, он, придя туда, уже не мог вспомнить, зачем он пришел.

У таких больных следы памяти, по-видимому, образуются нормально и должным образом сохраняются в течение нескольких минут, но затем полностью исчезают. Очевидно, глубинные мозговые структуры в области височных долей содержат какого-то рода нейронные схемы, которые в обычных условиях участвуют в превращении следа «промежуточной» памяти, способного самостоятельно сохраняться несколько минут, в след истинно долговременной памяти.

Есть и другие данные в пользу существования особого механизма «промежуточной» памяти. Если крысу или хомяка обучить выполнению какой-либо новой задачи и спустя несколько минут после окончания тренировки пропустить через головной мозг животного достаточно сильный электрический ток, вызывающий судороги, то это приведет к частичной или полной утрате результатов обучения. Если шок следует за обучением всего лишь через 5 минут, результаты утрачиваются полностью; при промежутке в 15 минут потеря навыка еще значительна, а если прошел целый час — совсем невелика; через несколько часов после окончания обучения электрошок уже не оказывает видимого влияния на сохранение результатов обучения в памяти и на способность животного выполнять усвоенную процедуру. Очевидно, в этих опытах ток, пропускаемый через мозг, не может повредить следы, если они уже закрепились в долговременной памяти, но еще способен либо разрушать следы «промежуточной» памяти, либо инактивировать неизвестный механизм превращения их в следы постоянной памяти. В том и другом случае эти эксперименты, по-видимому, указывают на то, что у исследованных животных время, необходимое для формирования следа в долговременной памяти, измеряется минутами, а не часами.

Исследования, проведенные недавно Реджинальдом Бикфордом и его сотрудниками в клинике Мейо, намечают интересное связующее звено между результатами, полученными на крысах и хомяках, и данными о дефекте памяти у больных с повреждениями гиппокампа. В клинике Мейо в ходе предоперационного исследования больных эпилепсией производили электрическое раздражение участков под поверхностью коры височных долей и получили у двух больных синдром амнезии на недавние события с сохранением нормальной памяти на события, предшествовавшие амнезии. Это амнестическое состояние продолжалось целых 2 часа после окончания вызвавшего его электрического раздражения. Легко представить себе, что сходным образом обстояло дело с крысами и хомяками: в некоторых случаях ток, проходивший через мозг во время электрошока, инактивировал механизм «переноса» следов в долговременную память на такой длительный срок, что к концу его следы в «промежуточной» памяти уже исчезали, даже если они не были разрушены прямым воздействием тока.

Таким образом, субъективные наблюдения в сочетании с объективными данными привели нас к «трехстадийной» теории памяти. В течение короткого времени мозг автоматически сохраняет информацию о состоянии внешней среды в данный момент, доставляемую нервными импульсами от наружных рецепторов. При отсутствии отбирающих и закрепляющих процессов следы этой входной информации исчезают очень быстро — вероятно, за несколько секунд. Однако в нормальных условиях, отчасти сознательно, отчасти бессознательно, какой-то концентрирующий внимание механизм — возможно, ретикулярная активирующая система — производит первичную сортировку поступающих данных, часть которых выделяется им как особо интересная и передается для хранения механизму, который мы назвали «промежуточной» памятью. Если след памяти подкреплен процессом концентрации внимания, он может, по-видимому, сохраняться в этом промежуточном состоянии несколько минут. В мозгу, функция которого нарушена в результате болезни, хирургического вмешательства или электростимуляции, такое закрепление может оказаться невозможным, и тогда след памяти по прошествии нескольких минут безвозвратно утрачивается. В нормальном же мозгу протекает какой-то процесс, в результате которого этот след фиксируется. Видимо, и в этом случае концентрация внимания — возможно, с помощью того же механизма, который отбирал первичные сенсорные данные, — окончательно закрепляет некоторую часть информации в долговременной памяти, другая же часть ее фиксируется настолько слабо, что может и вовсе выпасть из системы памяти, если не будет позже подкреплена повторением или «внутренним» воспроизведением.

Прочность старых следов памяти

Есть много данных о том, что следы, однажды хорошо закрепившиеся в механизме долговременной памяти, со временем становятся еще прочнее. В случаях сотрясения мозга, помимо короткого периода перед самым ударом, навсегда выпадающего из памяти, часто имеется и гораздо более длительный период, память о котором временно исчезает. После не очень сильного удара по голове может наступить временная амнезия в отношении событий, происшедших в последние несколько часов перед травмой; при более сильном ударе из памяти может выпасть несколько предшествовавших дней или недель; после очень сильного удара пострадавший, придя в сознание, иногда вспоминает лишь о том, что было несколько лет назад, и не сохраняет никаких воспоминаний о последующем периоде. По мере выздоровления период ретроградной амнезии сокращается, но всегда за счет более раннего времени. Старые воспоминания наиболее стойки, и они возвращаются первыми. Постепенно амнезия продолжает сокращаться, пока, наконец, не доходит до минимального периода в несколько секунд, после чего дальнейшее восстановление памяти уже невозможно.

Большая прочность старых следов памяти проявляется также в последствиях электрошоковой терапии душевнобольных. Во время курса такого лечения постепенно развивается амнезия на прошлые события, распространяясь в направлении от настоящего к давно прошедшему. После окончания сеансов шоковой терапии утраченные воспоминания постепенно возвращаются в направлении от прошлого к настоящему. Сходными особенностями отличается забывчивость пожилых людей. В старости человек перс ко сохраняет необычайно яркие воспоминания о давних событиях, а то, что произошло недавно, легко забывает. Точно так же, если маленький ребенок, весь словарь которого состоял, скажем, из 50 слов, перенесет тяжелое сотрясение мозга, то он может потерять половину этого словаря, причем всегда за счет тех слов, которые он выучил позже других.

Необычайная прочность и стойкость старых следов памяти навела Рассела на интересное предположение. Он исходит из более или менее общепризнанного представления, что формирование следа в системе долговременной памяти связано с каким-то изменением эффективности синапсов, соединяющих нейроны, участвующие в сохранении данного следа. Благодаря такому усилению синаптической связи прохождение нервного импульса по цепи должно облегчаться, поскольку цепь определяется уже новым сочетанием более эффективных соединений. Рассел полагает, что природа электрохимических процессов, происходящих при переходе импульса с аксона одного нейрона на дендриты или тело другого, такова, что эффективность использованного синапса еще больше возрастает. Эту идею, действительно, часто выдвигают в качестве частичного объяснения того факта, что следы памяти, например, при выработке двигательных процессов, связанных с ударом по мячу при игре в гольф, укрепляются в результате повторения. Но Рассел делает в своей гипотезе еще один шаг вперед. Привлекая внимание к тому, что большинство нейронов изредка дает самопроизвольные разряды в отсутствие стимулирующего сигнала, Рассел высказывает предположение, что возникающие при этом случайные биотоки непрерывно пробегают по нейронным цепям с пониженным сопротивлением и тем самым автоматически укрепляют образовавшиеся следы памяти. Таким образом, чем дольше существует след в мозговом механизме памяти, тем прочнее он (при прочих равных условиях) должен становиться.

Помимо объяснения необычайной стойкости давних воспоминаний, эта гипотеза, по-видимому, указывает возможную физиологическую основу других субъективных наблюдений относительно памяти. Будучи студентами, многие из нас в период предэкзаменационной «зубрежки» замечали, что материал, с вечера казавшийся трудным и запутанным, на следующее утро, после хорошего ночного сна, кажется простым и ясным. Спортсмены часто отмечают улучшение спортивной формы после некоторого перерыва в тренировке. Если представления Рассела верны, то эти наблюдения легко объяснимы. Требуемые комплексы следов памяти, однажды образовавшись в мозгу, с течением времени будут автоматически укрепляться благодаря тенденции случайно возникающих нейронных импульсных токов проходить через установившиеся синаптические соединения и тем самым повышать их проводимость. Поэтому если материал, поспешно и непрочно зафиксированный в системе памяти, доброкачествен, то для его закрепления может оказаться полезнее совсем отложить данный предмет на несколько часов или дней, чем продолжать процесс тренировки или заучивания. Это особенно верно в тех случаях, когда человек уже настолько утомлен, что продолжение занятий угрожает появлением ошибок, которые могут только ухудшить качество сформировавшихся в памяти следов.

Количественные требования к объему памяти и вопрос о механизме хранения информации

Величина информационной емкости запоминающих устройств нашего мозга, необходимая для объяснения наблюдаемых свойств памяти, сама по себе представляет одну из труднейших проблем, с которыми сталкивается любая теория работы мозга. Достаточно вспомнить данные Пенфилда о том, что при электрическом раздражении в памяти больного могут оживать, казалось бы, незначительные эпизоды далекого прошлого и что к тому же они часто воспроизводятся в таких деталях, какие обычно кажутся совершенно недоступными для нормальной памяти. Подобные наблюдения придают правдоподобие давно уже распространенным в литературе сообщениям о феноменальных проявлениях памяти, демонстрируемых в состоянии гипноза. Одно такое сообщение, обсуждавшееся на нескольких симпозиумах, посвященных исследованию мозга, касается 60-летнего каменщика, который в состоянии гипноза мог описать отдельные кирпичи в стене, выложенной им в возрасте между 20 и 30 годами. Наличие описанных им в гипнозе неровностей на поверхности кирпичей можно было проверить, и они оказались там на самом деле! Еще один случай, приводимый психологами, касается взрослого человека, которого просили вспомнить некоторые подробности классной комнаты, где он сидел в возрасте 6 лет. Вначале он не смог этого сделать даже в состоянии гипноза, но легко описал нужные детали, когда гипнотезер внушил ему, что ему снова 6 лет!

Такого рода намеки на сохранение в мозгу постоянной записи прошлых событий, далеко превосходящей по полноте то, что мы обычно можем воспроизвести сознательно, заставил некоторых исследователей серьезно отнестись к возможности того, что все сенсорные данные, которые мы получаем на протяжении нашей жизни, полностью сохраняются где-то в памяти. Джон фон Нейман в своей книге «Вычислительная машина и мозг» [23] подсчитал, что это означало бы в смысле объема памяти, необходимого мозгу. Его вычисления, несомненно, исходят из максимальных возможных требований, так как он не только предположил, что в течение всей жизни (60 лет) ведется полная запись электрических сигналов, посылаемых всеми осязательными, зрительными и иными рецепторами, но и принял, что все примерно 10 миллиардов нейронов мозга представляют собой рецепторы в том смысле, что все детали их электрической активности сохраняются где-то в нервной системе. Этот расчет показал, что при таких условиях емкость памяти должна составлять 2,8*10²⁰ битов информации. Если для записи одного бита требуется один двухпозиционный переключатель, то это означает, что на каждый нейрон в нервной системе должен приходиться объем памяти, эквивалентный 30 миллиардам таких переключателей!

Это крайне завышенный расчет; в действительности, по-видимому, нет надобности заходить так далеко. Несколько более скромный результат получается, если ограничить расчет количеством информации, доставляемым одними лишь сенсорными рецепторами. Большая часть нашей входной информации приходится на долю зрения; емкость памяти, вычисленная на основе данных об электрической активности волокон зрительных нервов, не слишком отличалась бьют той, которая требуется для записи всех входных раздражителей. Если число рецепторов в сетчатках обоих глаз принять равным 2 миллионам, среднюю частоту выходного сигнала раздражаемого нейрона сетчатки — 14 импульсам в секунду и продолжительность жизни — 2•10⁹ секундам, или 60 годам, то необходимая емкость памяти составит уже всего 6•10¹⁶ битов, что соответствует 6 миллионам двоичных элементов памяти на каждый нейрон. Это число, хотя оно и значительно меньше полученного фон Нейманом, все же кажется нам малоутешительным.

Однако подобные расчеты представляют собой, вероятно, чрезмерную реакцию на открытие того неожиданного факта, что наша память хранит значительно больше информации, чем можно было предполагать раньше. Несмотря на яркость «повторного переживания» прошлых событий, описанного больными Пенфилда, ничто не указывало на то, что вызванные переживания сколько-нибудь приближались по полноте информационного содержания к первичным восприятиям. Даже то, что через несколько лет событие воспроизводится так же отчетливо, как если бы человек вспомнил его в первые мгновения после действительного восприятия, не дает нам никаких оснований думать, что количество деталей здесь сравнимо с принятым в наших вычислениях. В самом деле, в этом нетрудно убедиться. Пусть читатель войдет в незнакомую комнату, внимательно рассмотрит ее в течение нескольких минут, а затем закроет глаза и попробует сравнить свое воспоминание с тем, что он видел при открытых глазах. Хотя в его мысленном представлении и сохранится несколько подробностей, на которые он обратил особое внимание, огромное большинство деталей текстуры, яркости и цвета, входивших в первоначальную, чрезвычайно ясную картину восприятия при открытых глазах, исчезнет из памяти. Мы уже приводили слова Пенфилда о том, что память регистрирует «все, что человек некогда осознавал, то, на что он обратил внимание в тот промежуток времени. Здесь отсутствуют ощущения, которых он не замечал, разговоры, к которым он не прислушивался». Хотя в нашей памяти и может храниться в какой-то форме запись обыденных прошлых событий, которые мы не сочли бы достойными запоминания, нет никаких доказательств того, что качество такой записи приближается к фотографической полноте и точности. Но и само предположение, что в памяти регистрируются все события, не более чем экстраполяция, основанная на горстке наблюдений, в которых отмечалось детальное воспроизведение несущественных событий при электрическом раздражении коры. Кажется более вероятным, что с каждым из этих как будто бы тривиальных событий в свое время было ассоциировано что-то, благодаря чему оно запомнилось, тогда как другие события, которые кажутся сегодня не менее существенными, не были зафиксированы. В самом деле, вряд ли в памяти того 60-летнего каменщика хранились детали поверхности каждого из кирпичей, уложенных им в стены всех зданий, которые он возвел на протяжении сорока лет своей трудовой жизни!

Автору, по крайней мере, кажется вероятным, что в нашей системе долговременной памяти регистрируется лишь небольшая доля переживаемых нами событий и что даже в тех событиях, которые мы действительно помним, мы выделяем и фиксируем лишь ничтожную часть первоначальных сенсорных данных. Подвести объективную и количественную базу под такого рода субъективное впечатление довольно трудно, но можно сделать один подсчет, который, пожалуй, имеет отношение к данному вопросу. Разнообразные психологические тесты привели к заключению, что количество информации, которое человек может воспринять через органы чувств и тотчас же передать другому лицу, совсем невелико; наивысшая оценка, полученная при самых благоприятных условиях, составляет около 25 битов в секунду. Это согласуется с повседневным опытом каждого из нас: мы можем сразу охватить своим вниманием не более 5—10 информационных «объектов», если понимать под «объектом» какое-либо название, предмет и т. п. Такой объект может заключать в себе в среднем 15 битов информации, т. е. одновременно мы можем иметь дело с информацией, составляющей каких-нибудь 75—150 битов. Эти цифры несоизмеримо малы в сравнении с тем огромным количеством информации, которая поступает в наш мозг через органы чувств и которая, следовательно, доступна для нашего сознания, но обычно не фиксируется им. Если мы произведем наш расчет емкости памяти на основе «действительно воспринимаемой» информации — 25 битов в секунду, то требуемая емкость окажется равной примерно 50 миллиардам битов, что соответствует 4—5 двухпозиционным переключателям на нейрон вместо тех миллионов или миллиардов, которые мы получали в прежних расчетах.