Чирчик впадает в Средиземное море, или Однажды бывший советский пролетарий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На следующий день я проснулся не рано. Пока не пошевелился, не мог понять, где я и я ли это вообще. Пошевелившись, всё вспомнил. Дома никого не было, родители давно ушли на работу. Несколько минут сползал с постели. И вот тут-то, добившись желаемого, я и обнаружил, что передвигаться могу только на локтях и коленях. В таком виде попытался достичь кухни. Голова безжизненно болталась и глухо билась об пол. Путь на кухню пролегал мимо прихожей, где я обнаружил скромно стоявший свой велосипед, правда, от пыли он поменял цвет с чёрного на серый. Я прополз мимо него так, будто мы никогда не были знакомы. На кухне, напившись воды из крана, лишился чувств и там же проспал на полу чуть не до самого вечера.

Вечером вернулись с работы родители. Отец, не говоря ни слова и не разуваясь, первым делом прошёл на кухню и вернулся в прихожую с острым ножом. Лицо его было скорбно и торжественно. Я понял, что он решил положить конец всем семейным мучениям, но не сделал попытки уползти и только инстинктивно прикрывал руками шею. В конце концов, после всего случившегося он был вправе…

– Это, конечно, вандализм, но я не вижу иного выхода, – сказал он, не глядя на меня. И – насквозь проткнул ножом оба колеса ни в чём неповинного велосипеда. Воздух из шин выходил последним хрипом невинно убиенного младенца.

Я, сидя на полу, взирал на это безучастно.

Сейчас думаю: господи, да сколько же я горя причинил своим прекрасным родителям, пока вырос, да и после того! Почему у всех были дети как дети, и только я постоянно выкидывал какие-то фортели? А ведь тех, с кем в компании я это делал, и в живых-то практически никого не осталось. Наверное, их дома не так ждали и любили. Мои родители всю жизнь стремились построить счастливое будущее своим детям…

Но я не об этом, вроде бы, собирался сказать, а о том, что это, наверное, был случай самой страшной усталости в моей жизни. Много было других – и когда я тоннами что-нибудь грузил, и когда сутками не спал, но такой сильной усталости больше не припомню.

Нет, всё-таки, пожалуй, ещё об одном случае расскажу. Сейчас расскажу, вот только на секундочку задержусь: вспомнился другой случай – как я устал от… шахмат. Забуду, если сразу не расскажу.

Шахматы я обожал с детства. Папа меня научил играть, когда мне было шесть лет, и с тех пор я с ними не расставался. Мы с моим закадычным другом часами просиживали за шахматными баталиями. А однажды надумали сыграть матч на звание чемпиона мира из двадцати пяти партий. Предполагали за недельку управиться. Мы были уже не так малы – он в десятом классе, я в восьмом. Казалось бы, не дети, могли бы что-то уже и соображать. Но это только казалось.

Мы сели играть у него дома в воскресенье, где-то в середине дня. И играли сутки или чуть-чуть больше, но осилили все двадцать пять партий. Без перерыва на обед. Еду нам приносила его бабушка. Родители наши перезвонились и решили не вмешиваться.

Я выиграл матч.

В школу на следующий день мы, конечно, не попали. Надо было идти домой, но я плохо соображал, где живу. Шёл по улице, ничего не видя, кроме каких-то шахматных комбинаций, и не слыша истошных автомобильных гудков. Самым сложным было переходить дорогу – я не видел автомобилей. Они неслись на меня, но я в это время завершал красивую комбинацию с потерей двух коней.

На следующий день я начал понемногу видеть окружающее, но всё равно оно вытеснялось красивыми шахматными баталиями. Чтобы перейти дорогу, я подолгу стоял у обочины, пытаясь хоть на минутку выкинуть из головы чёрно-белую войну и увидеть, что творится на дороге. И с сожалением убеждался, что сошёл с ума и теперь, видимо, окончательно. Одно радовало: я был одним из тех немногих сумасшедших, которые сами понимают, что они больны.

Только через несколько дней я смог слышать адресованные мне вопросы, а потом даже научился и отвечать на них. Любовь к шахматам не прошла, и через месяц я снова играл.

А когда через несколько лет у меня появились дети, то первым делом, после того как они стали говорить «мама», я научил их игре в шахматы. Младший сынок так этим увлёкся, что в двенадцать лет стал кандидатом в мастера спорта, ездил на турниры по разным странам и вот-вот собирался выполнить норму мастера спорта. Но тут я испугался, помня свой опыт, и стал его отговаривать. Он послушался.

Ну вот, я на секундочку отвлёкся, а теперь, наконец, постараюсь рассказать о том, о чём собирался.

Было это уже в институтскую пору в Москве. Мы с моим другом Рашидом Гараевым не попали «на картошку», так как не вернулись вовремя с летних каникул. Объяснять, что означало в те времена «на картошку», думаю, не надо. Приходим в деканат – так, мол, и так, опоздали. Ну, нам говорят:

– Что ж, придётся вам теперь на хлебозавод идти отрабатывать.

Я возражаю:

– Мне нельзя тяжёлых физических нагрузок, у меня – глаза!

Я всегда про глаза вспоминаю, когда меня что-то заставляют делать. Сам же, добровольно, я своим глазам такие нагрузки устраивал – у нормального человека они уже давно вылезли бы и на асфальт упали.

– Ничего, там надо булки с конвейера брать и в лотки укладывать. Не надорвёшься!

Ну, и пошли мы на этот хлебозавод.

Завод представлял собой несколько очень старых зданий где-то между «Бауманской» и «Электрозаводской», настолько старых, что мне подумалось, что возвели их ещё лефортовские немцы петровских времён. И внутри там, по-моему, с тех пор мало что изменилось. Нас не обманули, действительно поставили хлеб с конвейера на лотки укладывать. Но это оказалось ничуть не легче, чем семидесятикилограммовые мешки в вагон закидывать, и очень скоро выяснилось, что даже тяжелей.

Конвейер выплёвывал булки с неистовой скоростью, и нужно было успеть их на лотки выложить и новую тележку подкатить. При этом булки были страшно горячие, прямо из печи, и нам выдавали специальные брезентовые рукавицы, чтобы не обжечь руки. Первый наш день работы пришёлся на вторую смену, то есть часов с четырёх вечера до двенадцати ночи. Успеть за конвейером не было никакой возможности, булки падали на пол, рукавицы не помогали, руки всё равно жгло, жар стоял такой, будто мы не около печки, а внутри неё находимся. Брезентовые рукавицы прогорали насквозь примерно через час-полтора работы, но здесь нас не ограничивали – запасных рукавиц было много.

Я быстро определил, что среди моих нынешних коллег вообще нет москвичей, да и лимитчиков мало. Это было плохим знаком. Я уже как-то раз работал на заводе, куда не хотели идти даже лимитчики.

Но здесь я должен опять немного отвлечься, чтобы рассказать, кто такие лимитчики. В то время людям с периферии, хотя бы даже из ближайшего Подмосковья, не было никакой возможности (а многим хотелось!) поселиться или прописаться, что было одно и то же, в Москве. Никакими способами. Кроме одного.

Дело в том, что тогда москвичи все поголовно работали либо в научно-исследовательских институтах, либо в проектных организациях, либо в каких-то бесчисленных главках, министерствах или службах безопасности, которых тогда было, нам казалось, страсть как много. Теперь так не кажется – выяснилось, что при умелом подходе можно практически всех москвичей обеспечить работой, даже уничтожив научно-исследовательские институты. Вместо всех НИИ появилась служба частной охраны и множество новых структур и служб государственной безопасности.

Но мы ведь собирались поговорить не про сейчас, а про тогда. Так вот, тогда был один способ стать «белым» человеком, то есть москвичом – наняться по так называемому лимиту на самую тяжёлую, грязную и низкооплачиваемую работу. И по прошествии пяти, что ли, лет такой работы лимитчик получал право остаться в Москве навсегда. Правда бывали такие работы, куда и лимитчика никакой колбасой не заманишь, ни московской, ни нью-йоркской.

Мне уже приходилось работать года за четыре до этого хлебозавода на совсем другом заводе. И там я в своём цеху обнаружил полное отсутствие не только москвичей, но даже и лимитчиков.

Я, в то время студент, окончивший нулевой курс, стоял у конвейера на сборке холодильников. В нашу задачу входила укладка стекловаты между обшивками холодильника. А стекловата – она такая вездесущая вещь, как господь бог. И хотя мы были одеты почти как Армстронг на Луне, она была повсюду, на всех и во всех частях тела. Из-за этого по ночам после смены я в кровь расчёсывал руки, ноги и прочие области тела, пытаясь уснуть. (Годом-двумя позже я смог сравнить ощущения, заразившись от одной девушки, приехавшей «с картошки», чесоткой. Рассказать ещё разве и про это? Ой, нет, а то меня точно сочтут недолечившимся тогда, после дурмана, и дальше читать не станут. Сам я уже давно бросил бы это бессмысленное и беспощадное, как русский бунт, чтиво.)