Сигмунд сидел, теребил одеяло и делал вид, что его нет. Диана стояла посреди комнаты с письмом в руках.
Маркус знал, что сейчас может случиться все, что угодно. Она может разозлиться, может засмеяться или просто уйти. Это не имело никакого значения. Все кончилось. Диана Мортенсен. Маркус-младший. Все было ненастоящим. Все превратилось в фильм. И теперь фильм кончился. Он почувствовал какое-то опустошающее облегчение. Он стоял у окна и смотрел на звезды. Они были настоящими. Он услышал ее шаги.
– Маркус.
Было невозможно понять по голосу, злится она или нет. Это не имело никакого значения.
– Вон Сириус, – сказал он.
– Что?
Ее голос был слабым, как дуновение ветерка. Дуновение перед штормом.
– Сириус восемь лет назад. За столько времени свет от звезды доходит до Земли. Хотел бы я там сейчас оказаться.
– Где?
Она действительно говорила так тихо или просто была очень далеко?
– На Сириусе, – сказал он, – восемь лет назад.
Она положила руку ему на плечо. Потом сжала пальцы. Он повернул к ней голову. И тут случилось то, чего он ожидал меньше всего. Диана Мортенсен заплакала. Ее тело дрожало. Она кусала губы, а слезы текли по щекам и рисовали черные полосы на бледном лице. Она плакала как ребенок, маленькими короткими всхлипами, пытаясь вытереть слезы розовым платочком, который покрывался красными, черными и желтоватыми пятнами от всех красок на ее лице. Она отпустила его плечо и поднесла руки к глазам, наклонив голову вперед так, что он увидел корни ее волос – не золотистые, а песочные. Он хотел погладить ее по волосам, но не посмел. Ему было всего тринадцать лет, и он понятия не имел, как утешать несчастных кинозвезд.
– Извини, – пробормотал он.
Она убрала руки от глаз и подняла лицо. Потом улыбнулась. Печальной улыбкой, которую Маркус уже видел сотни раз.
– Ну и как? – спросила она.
– Что?
– Мои слезы. Похожи на настоящие?
– Потрясающе, – раздался голос Сигмунда.
Он сидел на кровати, вскрыл пакетик арахиса и с восхищением смотрел на Диану.
– Я ведь хорошо умею плакать, да? – весело сказала она. – Я буду играть в «Ромео и Джульетте» и должна все время упражняться.
– Конечно, мы не будем мешать, – сказал Сигмунд. – Правда, Маркус?
Маркус не отвечал. Его вдруг озарило, и он все понял. Не когда она плакала, но когда он увидел полосы на ее лице, русые волосы у корней и улыбку, которая была не ее собственной, а выученной на киностудии где-то далеко-далеко. Улыбку Ребекки Джонс. Он увидел то, что было ненастоящим. Белая кожа была не ее – это была косметика. Золотистые волосы были не ее. Они были покрашены. Красные губы были не ее. Он были нарисованы. Диана Мортенсен была не Дианой Мортенсен.
– Врать совсем не обязательно, – сказал он тихо.
– Ой! – раздалось с кровати.
– Что ты сказал?
Ее глаза сверкнули. Но значения это тоже уже не имело. Он знал, что это не по-настоящему.
– Я знаю, каково врать. И я тоже думаю, что быть самим собой – самое сложное.
Пакетик арахиса у Сигмунда захрустел. Диана смотрела на Маркуса. Он смотрел на нее. Слабая краска показалась на ее щеках под слоем косметики. Она открыла рот. Помада слегка размазалась по щекам. Маркус сказал серьезно:
– Ты тоже краснеешь.
Диана не двигалась. Она краснела все больше, но не говорила ни слова. Через окно пробивался свет Сириуса.