– Привет, Сигмунд, ты здесь?
– Добрый день, господин Симонсен. Тяжелый был день в офисе?
– Так, ничего. А где Маркус? У меня для него небольшой летний подарок.
Монс вынул футбольный мяч из полиэтиленового мешка и показал его Сигмунду. В этот момент из кухни вышел Маркус с подносом, на котором стояло два винных бокала, наполовину наполненных водой.
– Хочешь стакан воды, папа?
Монс обернулся. Маркус приветливо ему улыбался.
– Ааааааааааааааааа!
Отец закричал, как кот, забравшийся на дерево, отошел на шаг назад, рухнул в кресло, где и остался лежать на спине и чудовищно стонать. Футбольный мяч покатился по полу и исчез под телевизором.
– Может, ты не хочешь пить? – спокойно спросил Маркус.
– Ты… ты… похож на… маленького лорда Фаунтлероя! – сипло прошептал Монс.
– Правда, господин Симонсен? – отозвался довольный Сигмунд. – Он очень стильный.
Монс Симонсен был мирным человеком, и его взгляды на воспитание детей были либеральными. Если Маркус приходил домой, как обещал, и не таскал сумки у старушек, он мог делать все, что угодно. Если бы он показался отцу с зелеными волосами и серьгами в носу и в ушах, Монс бы немного замялся, но не потребовал бы, чтобы Маркус немедленно перекрасил волосы в естественный цвет и вынул серьги. Может быть, даже он сам бы проколол себе ухо в знак солидарности с сыном. Конечно, он носил бы серьгу только дома. На работе это могло привести к кривотолкам. Но эти проклятые кудри заставили его вскипеть. Монс уже так давно не сердился, что забыл, как это делается, и именно поэтому гнев его был яростным.
Он встал, глядя на Маркуса с открытым ртом и дыша, как бык, нападающий на матадора. Потом он зарычал.
– Тебе нравится моя прическа, папа? – спросил Маркус, который все еще улыбался, хотя чувствовал надвигающуюся катастрофу.
Тут Монс взорвался.
– Ты похож на… Ты похож на… прощелыгу! – крикнул он.
– Что вы хотите этим сказать, господин Симонсен? – с интересом спросил Сигмунд.
– А ты заткнись… ты… жабеныш! – ревел Монс.
Жабеныш заткнулся. Маркус больше не улыбался. Он замер, а отец скакал по комнате, размахивал руками и орал на него, выкрикивая слова, совершенно новые для них обоих, но он произносил их медленно, потому что никак не мог найти правильное слово, которое бы отразило переполнявшую его ярость.
– Ты похож на… каракатицу! – ревел он. – На ужа! На гориллу! Разгладь этот проклятый парик, кудрявый… макак!
– Не называй меня макаком, папа, – тихо сказал Маркус. – Пожалуйста. Меня так в школе называют.
– Что?
– Меня называют Макакусом.
Монс осел как мешок и, бессильно свесив руки, смотрел на Маркуса.
– Маркус… я… я не знал… я…
Он шагнул к Маркусу и беспомощно взмахнул руками. Это было одновременно попыткой показать, что ему неловко, и просьбой, чтобы сын обнял его. Маркус шагнул назад, к двери на кухню.
– Мне казалось, ты подумаешь, я красивый.
– Ты красивый, Маркус. Ты… очень красивый. Я просто…
– Почему же ты назвал меня макаком?
– Я не хотел… Ты никакой не макак. Это я макак. Хочешь… хотите мороженого? Я купил… клубничное мороженое.