Ступени к чуду: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А Иоське нечего было прятать ни от бога, ни от людей. Вот Беру-керосинщику — другое дело. Однажды Бер украдкой влил в большую бочку с бензином пару ведер керосина. Оглянувшись, он встретил изумленное Иоськино лицо, на котором точно было написано: «Что ты делаешь?» Глаза керосинщика злобно блеснули, и он гаркнул: «Пошел вон, бешеная собака!»

Иоська также знал, что за ним лично следят сразу два бога: еврейский и украинский, потому что отец у Иоськи был евреем, а мать — украинкой. И тем не менее ни тот, ни другой бог не защитили его родителей и маленькую сестренку от злодеев, которые однажды ворвались к ним в дом, вывели отца с матерью и сестричкой во двор и, приставив к стенке сарая, застрелили. Иоська видел все своими глазами. Он успел спрятаться в кукурузе до того, как два пьяных полицая ввалились в ворота. Мама и отец лежали рядом, словно спали. Мама упиралась затылком в стену, ее голова была приподнята, длинные черные волосы колыхались под легким ветерком и рассыпались по ее лицу. Сестренку Иоськи она по-прежнему держала на руках, только еще крепче прижимала к сердцу.

В тот самый день с Иоськой что-то случилось. Так он был здоров как бык, но вот голова… Стоило ему услышать плач ребенка, он пускался бегом и громко выл, как бездомная собака. Злые мальчишки изводили его нещадно: они разнюхали Иоськину слабость, и, сойдясь вокруг, плакали лживыми голосами. Иоська вырывался от них, а они догоняли и дразнили:

Тогда Иоська останавливался, срывал с головы свою фуражку без козырька и начинал изо всех сил бить ею себя по лицу, кусать себе руки и кричать одному ему понятные слова: «Пика-пока, пика-пока!» Мальчишка катались со смеху, а он еще больше входил в раж: «Пика-пока!» Потому-то лицо у него всегда было опухшее и разбитое.

Где же они, эти боги? Куда они смотрят и что видят?

Правда, изредка случалось, что украинский бог нет-нет да и напоминал о себе. На площади, рядом с церковью, торчала единственная в городке колокольня, упиравшаяся в небо позолоченным крестом. Когда там, на звоннице, били на разные лады в колокола, Иоська догадывался, что украинский бог наконец-то услышал его «пика-пока». Тогда Иоська, где бы он ни был, оборачивался лицом к церкви, бухался на колени и истово крестился. Мальчишки не унимались, из расчемканного носа капала кровь, но Иоська ничего не слышал и не чувствовал.

Колокола звенели-надрывались, заполняли гулами все вокруг, и постепенно, как эхо, в Иоськиной голове начинал отзываться им другой перезвон. Эти новые звуки приходили издалека, со сгоревшего хутора, где у самого шляха стояла когда-то покосившаяся, наполовину вросшая в землю кузница. Там работал его отец, коваль Гершко, со своими подмастерьями. Иоська бежал по траве с узелком. Серебристая роса щекотала его босые пятки, и он невольно смеялся. Его звонкий голос сливался с перезвоном молотков из кузни и уносился высоко в чистое небо. Ах, если бы у него были крылья! Он бы взлетел вон к той крохотной пташке, что черной точкой висит у него над головой, и вместе с ней играл бы над зеленой долиной, захлебываясь от радости и восторга. Но нет, жаворонку придется подождать: сначала Иоська отнесет отцу обед. Мама наказывала ему, чтобы он нигде не задерживался: и так она завозилась сегодня с сестренкой. У Иоськи теперь есть сестренка, ее зовут Маричкой. Она еще совсем крошка, но Иоська уже любит ее. Стоит ему поманить ее пальцем и позвать: «Маричка, Маричка!» — и она сразу тянет к нему из колыбельки пухлые ручки. После рождения Марички отец стал приходить домой совсем поздно — Иоська смотрел уже третий сои. Зато по пятницам, в канун святой субботы, он возвращался из кузни, когда солнце только склонялось к закату. В такие дни Иоська садился на плетень и высматривал отца издали. Увидит — бегом домой: «Батько йде!» Через минуту Иоська вылетал во двор с ведром воды в одной руке и куском мыла, завернутым в лист лопуха, в другой. Через плечо у него был переброшен чистый рушник. Отец тем временем уже стаскивал у сарая почерневшую, пропахшую потом в тлеющими угольями рубаху, вешал ее на гвоздь, торчавший из-под стрехи, нагибался и командовал: «А ну, браток, лей помалу!» Иоська старался. Он ловко зачерпывал кружкой воду и опрокидывал ее на подставленную спину, а уж потом начинал лить тонкой струей. Отец своими грубыми заскорузлыми ладонями намыливал шею, тер под мышками, разбрызгивал воду во все стороны и фыркал при этом, как соседский конь: «Фр-р, фр-р!» Иоська обмирал от удовольствия. В хату они входили вместе. Мама протягивала отцу на вытянутых руках чистую белую сорочку со шнурками на груди. Сорочка была субботняя, праздничная, она сама ее вышивала. И вся семья садилась вечерять: отец, нацепив картуз, во главе стола, справа от него — мама с Маричкой на руках, слева — Иоська. Ах, как он любил эти ранние долгие вечера в канун субботы с вкусными запахами украинского борща!

Колокольный звон понемногу затихал в воздухе, и вместе с ним расплывалась, как радужное пятно керосина на поверхности лужи, чудесная картина, которая накрепко врезалась в больную память Иоськи. Он облизывал разбитые губы, словно сохранявшие еще вкус маминого борща. Но слезы, пот и кровь имеют одинаковый вкус, и Иоське Бабаю он был хорошо знаком.

Ни одной молитвы, ни еврейской, ни православной, Иоська не знал. Если два его бога слышат, они поймут и без молитв, только бы захотели услышать. Иоська наверное знал, что в церковь надо входить с непокрытой головой, а в синагогу наоборот — в фуражке. Но ни в церкви, ни в синагоге Иоська нм разу не был, конечно же, не потому, что его не пускали, — нет! Он просто боялся, как бы украинский бог не обиделся за то, что он заглядывает в синагогу, да и еврейский бог приревновал бы, если бы Иоська переступил порог церкви. Тут были свои тонкости. Боги могли поскандалить из-за него, а когда боги ссорятся, страдают люди. Зачем же ему, Иоське, причинять неприятности всему белому свету.

И все-таки он чуть больше любил украинского бога, потому что тот, пусть изредка, напоминал ему о детстве звоном колоколов.

Старая цыганка смеялась над ним: «Сумасшедшая собака, сдались тебе эти боги, если ты им не нужен!» Но Иоська хорошо помнил слова голубоглазого старикашки: без бога в сердце человек — не человек. Они запали ему в душу, потому что Иоська Бабай очень хотел быть человеком, а не бабаем или сумасшедшей собакой.

Шло время. Маленькие шалуны, которых еще вчера пугали Иоськиной торбой, слава богу, подрастали и теперь сами травили его, как бешеного пса. Керосиновая железная халабуда стояла, как и прежде, на старом месте, но на ее дверях появился большой висячий замок. Бер-керосинщик вышел на пенсию. Время от времени Иоська видел его на базаре. С тех пор как Иоська остался без заработка, ему пришлось сесть у базарных ворот и, держа между ногами перевернутую фуражку, просить подаяния. Сам он до этого, может быть, никогда не дошел бы, но старая цыганка не давала ему житья: «Плати за угол, а иначе — на улицу!» Что же ему оставалось?

Бер-керосинщик, впрочем, его не забыл. Теперь он разгуливал расфуфыренный, в темно-синем костюме с начесом, в красной клетчатой рубахе. Приходя на базар, он непременно останавливался возле Иоськиной фуражки и снисходительно спрашивал: «Ну?.. А когда же ты выйдешь на пенсию?» — и глаза его привычно разбегались в разные стороны. Потом он доставал из внутреннего кармана кожаный лоснящийся бумажник и, солидно покопавшись в нем, доставал целковый — бумажный рубль (уже на новые деньги). Он шёл своей дорогой, а Иоська вертел в руках подачку, подносил бумажку к носу, принюхивался к ней, и ему чудилось, что она пахла воровской смесью бензина с керосином.

И так день за днем Иоська Бабай тащился по улицам из домика старой цыганки до базарных ворот и от базарных ворот к домику старой цыганки, изменяя этому маршруту только тогда, когда в городке случались поминки. Люди умирали, жизнь вокруг шла своим ходом, менялась, преображалась, и только он, Бабай, оставался прежним: та же торба на левом боку, та же армейская фуражка без козырька, та же долгополая шинель с плеча жалостливого старшины-артиллериста, те же сапоги (если их износишь вконец, потом можно носить до смерти). И лицо его ни чуточки не менялось. Оно, как и прежде, частенько бывало опухшим, разбитым, с присохшими кровавыми ссадинами…

И вдруг однажды Иоська исчез. Не стало Иоськи Бабая — все! Как в воду канул. Конечно, никто его особенно не хватился: ни Бер-пенсионер, ни старая цыганка, ни хозяйки, которым он когда-то нашивал керосин, ни тем более рассеянные злые мальчишки — словом, никто. Правда, иной раз его имя еще приходило кой-кому на память: «Вот придет Иоська Бабай!..» А случалось и так, что в каком-нибудь уличном разговоре вдруг проскальзывало: «Послушайте, что-то не видать эту бешеную собаку». Одни пожимали плечами, что должно было означать: да и черт с ним! Другие высказывали предположение, что Иоську наконец забрали в сумасшедший дом, а третьи… Но почти все замечали одну странность: Иоська Бабай исчез в тот самый день, когда снесли с площади высокую старую колокольню, поддерживавшую небо своим позолоченным крестом.

Один из шести

Повесть

Когда тетя Бася, маленькая женщина с рябым лицом, похожим на сдобренные тмином моченые яблочки, которые продавались зимой на базаре, узнала, что племянник идет на службу в милицию, она ударила себя по тощим бедрам и завопила:

— Горе мне! Отчего вдруг в милицию, Гавриел?!

— А почему бы и нет? — спокойно ответил племянник.

— Твой отец не был милиционером! Твой дед не был милиционером! Твой прадед…

— Ну так что же, тетя? — мирно прервал Гавриел, опасаясь, что она перечислит весь его род до самого Ноя. — Выходит, мне тоже веревки вить, как папа и дедушка?

Тетя Бася задрала голову к потолку и дальше говорила, уже не замечая племянника:

— Вы только послушайте эти речи! Собственных предков позорит… сморкач!

— Что ты рубишь чайник, тетя? Что ты горячишься?

Гавриел присел на край табурета, расстегнул воротничок гимнастерки. На прошлой неделе он демобилизовался и почти весь свой гардероб, кроме пилотки (ее заменила подаренная соседом темно-серая кепочка), носил на себе.

По правде говоря, ему и самому как-то не верилось: он, Гавриел Шабсович, — милиционер, да не какой-нибудь постовой, а участковый уполномоченный! В армии он мечтал выучиться на шофера. Что может быть лучше, чем посиживать в кабине верной полуторки, крутить баранку и мчаться по ровной дороге, насвистывая что-нибудь веселенькое. Но повернулось все иначе.

Вчера его вызвали в военкомат.

— Характеристика у вас чистая…

Седеющий, красивый, как в романе, майор, подстриженный «под бобрик», сидел за массивным столом и листал бумаги, подшитые к фиолетовому скоросшивателю.

Внимательно прочитав одну бумажку, он начинал не торопясь вникать в другую и при этом вслух комментировал: