Час откровения: читать начало книги онлайн

Удивленный, он снова кивнул, хотя они не упоминали о Розе весь год с ее рождения. Сайоко удалилась маленькими удовлетворенными шажками на кухню, вернулась с чаем, села напротив и продолжила свои подсчеты. Наконец, когда он готов был выйти из дома, она сказала, что Кейсукэ у Томоо.

Единственное, что они сказали друг другу, – имена своих мертвых; эти слова в первый вечер вызвали в глазах Мод такую грусть. А он услышал их от брата, и именно братья ждали его на пути, открытом ему звездами. В Такаяме он пил со своими предками, в Киото он выпьет с Кейсукэ, и, как и следовало ожидать, Сайоко указала дорогу: он отправится к Томоо. Хару пошел пешком вдоль Камо, срезав путь через университетский кампус, миновал святилище Ёсиды[27] и взобрался на холм, носивший то же имя. Было тепло, но в воздухе чувствовалось предвестие снега. На вершине, выйдя из-под деревьев, он увидел ворона и знакомого священника, который с ним разговаривал. Ворон, черный силуэт на оранжевом фоне, восседал на ториях, священник, облаченный в черное, выделялся на фоне белоснежной стены. Чуть выше располагалось небольшое святилище братьев Такэнака[28], несколько строений, деревянный алтарь, гранитный фонарь, могилы и каменные лисицы, утопающие в зелени. Оттуда шел спуск с холма по аллее, над которой возвышались два десятка порталов вперемежку с огромными вишневыми деревьями, и отсюда тоже открывался один из самых прекрасных видов на соседний холм Синнё-до и на восточные горы. Вдали прозвучал гонг Хонэн-ина, и преображенное время стало присутствием. Само место превратилось в дыхание и покой, по высоким деревьям прошло дуновение, крики птиц обратились в шепот. Явно безумный священник разговаривал с вороном из плоти и лисицами из камня на ведомом только им языке, на котором он тем не менее беседовал и со своей паствой. Но он был популярен, и никто и помыслить не мог от него избавиться. Хару, проходя мимо, поприветствовал священника, тот, погруженный в свой разговор, поклонился и послал улыбку, но, когда Хару двинулся дальше, окликнул его.

– Что это за шум тянется за тобой? – спросил он.

– Какой шум? – не понял Хару.

Ворон каркнул.

– Я не знаю, – ответил священник, – но мы его слышим.

Они поговорили о том, о другом, но вскоре у Хару возникло ощущение, что он слышит слова и звуки мира, как если бы они проникали извне. Он был один на неизвестной территории, по которой разносился присущий ей ропот, и лишь где-то рядом реальные вещи жили обычной жизнью. Он утерял нить диалога со старым священником, задрал нос к темнеющему небу – небу снега; «но я не один», – подумал он. Хару засмеялся и, перебив человека веры, сказал ему:

– Тот шум, ты спрашивал. Знаешь, это мои предки.

– А! – сказал тот. – Я так и думал! – И, повернувшись к ворону: – Это его предки.

После чего любезно перевел свои слова на язык воронов. Хару посмотрел на вход в Такэнака, по обеим сторонам которого стояли две лисицы, изваянные из белого камня, и, пораженный тем, что находится у входа в святилище, посвященное богине, которая принимает этот облик, сказал священнику:

– В Такаяме я видел лисицу, которая шла по воде.

– В Такаяме? – спросил священник.

– Точнее, в Какурэдзато, – сказал Хару.

– Какурэдзато? – пробормотал тот. – Я ничего не понимаю в этих легендах о скрытом селении.

– А лисица и не была скрытой, – заметил Хару.

– Разумеется, – ответил священник. – Невидимое никогда не скрывается.

Хару распрощался, спустился с холма Ёсиды и начал взбираться на холм Синнё-до. Когда он добрался до храма, пошел снег, падавший мелкими безмятежными хлопьями. Каменные фонари поблескивали в свете уходящего дня, над крышами несли свой дозор горы, и в душе всплыли стихи ныне живущей поэтессы. Он подумал о дочери и увидел ее в ореоле красок этого часа. Оранжевые цвета Инари[29] и лисья шкура перекликались с рыжим пламенем ее волос. Над ней с черного неба склонялись мертвецы эпохи Хэйан, предки с гор, белые звезды в осенней ночи. А когда он обогнул храм и ступил на аллею под сводом пламенеющих кленов, то вновь вспомнил лицо Мод в ванне и их первый вечер. «Мои предки живы, а вот ее мертвы, – подумал он. – Я не знал, что покойники тоже бывают мертвыми или живыми». Он сделал еще несколько шагов и остановился у вершины лестницы, которая вела к дому друга, откуда доносились звуки фортепиано и веселые голоса. Услышал тявканье Сакуры, маленькой собачки Томоо, раздались джазовые пассажи, потом взрыв смеха.

Он понял, что эта одинокая минута на пороге гостеприимного дома – прообраз того, чем станет отныне его жизнь. С этого вечера он будет пребывать между двумя мирами, между мертвыми и живыми, между ночью и светом жилищ, между прошлым и будущим, и там будет говорить с дочерью. Он подумал, что мертвые способны давать радость или отчаяние, и он должен сделать так, чтобы Роза услышала голос своих предков с гор – а потом на это наложилась другая мысль, и он, удивленный и взволнованный, сказал себе: «Только благодаря ей я слышу этот голос». В то же мгновение Кейсукэ прокричал: «Еще саке!» – и Хару спустился по ступеням, наслаждаясь последними глотками горько-сладкого одиночества. Наступал вечер со своим эскортом невидимых сил, день умирал, унося с собой свои тайные недуги; он обнимет дочь мысленно, как прижал бы ее к себе. И Хару присоединился к сообществу братьев.

Следует признать, что вышеупомянутые братья вид имели не слишком презентабельный. Насколько Хару мог судить по открывшейся сцене, они пили, пели, требовали еще саке, а когда все это заканчивалось, начинали по новой. На данный момент они решили немного перекусить, не забывая о выпивке. Молодой музыкант за роялем играл «Bemsha Swing»[30]. На рояле стояли фотографии трех идолов Томоо: Кадзуо Оно[31], Телониуса Монка и Федерико Феллини. Рядом с роялем лежал красавец Исао, единственная любовь Томоо. Вокруг завсегдатаи обоих полов что-то жевали и пили, весело переговариваясь.

Хару был встречен радостными возгласами, ему тут же поднесли выпить. Кейсукэ бросил на него насмешливый взгляд, Сакура подобралась поближе и стала лизать ему пальцы, и вечеринка весело покатилась дальше. Сначала послушали джаз, потом Томоо и Исао показали пародию на театр но, продемонстрировав отличную форму. Они выложились без остатка, издавая горловые крики и утрированно жестикулируя, все много смеялись, болтали, а когда наступила ночь, молодая певица исполнила старинные песни Амами[32]. В окно было видно, как под зажегшимися в пять часов фонарями кружатся ленивые хлопья, и все смотрели и слушали, прислонившись к стенам. Уличный свет очерчивал ветви плакучей вишни, молодая женщина пела «в поисках новых земель», и лица становились серьезны. «Несмотря на все наши блуждания, к серьезным вещам мы относимся серьезно», – подумал Хару и почувствовал, что с него спала тяжесть, природы которой он не понимал. «Сотней плотников…» – продолжалась песня, и он чувствовал, что деревянный дом вокруг него обращается в большой парусник. Наконец все зааплодировали певице, Хару присел рядом с Кейсукэ и заговорил о своей поездке в Такаяму. Рассказал об отце, о мацутакэ, о Дзиро, о Какурэдзато и о лисице, переходящей поток по призрачному броду. Под конец он во всех подробностях передал свою беседу со священником, и Кейсукэ, все молча выслушавший – не забывая, однако, прикладываться к саке, – захохотал над последней фразой:

– Иногда священники говорят неглупые вещи!

– Эта фраза вертится у меня в голове, – сказал Хару. – Что из скрытого мне следовало видеть?

– Этот почтенный человек имел в виду совсем другое, – сказал Кейсукэ. И, задумчиво разглядывая друга, добавил: – Ты рассказал мне не все.

В этот момент один из молодых людей встал и под поощрительные восклицания присутствующих вышел из комнаты.

– Я слушаю звезды, – сказал Хару. – Может, лисица была их посланницей?

Кейсукэ опять прыснул.

– Это еще что за ахинея? – спросил он. – Ты не способен услышать собственный голос – хотелось бы мне посмотреть, как ты умудряешься слышать звезды, не говоря уже про всю эту хрень с Инари.

Хару улыбнулся.

– Люди, люди, люди, – сказал он.

– Именно, – сказал Кейсукэ. – Только людям есть дело до людей; можешь мне поверить, что и лисицам, и богиням на них плевать.

[27] Ёсида Сёин (1830–1859) – японский политик, философ, педагог и стратег середины XIX века (конца периода Эдо), один из теоретиков и духовных проводников реставрации Мэйдзи; почитается как синтоистское божество.

[28] Такэнака – имеется в виду семья Такэнака, клан самураев и военных стратегов, из которых самый известный – Такэнака Сигэхару (1544–1579).

[29] Инари – синтоистское божество изобилия, риса, лис, промышленности, житейского успеха, одно из основных божеств синтоизма. Роль посланников Инари выполняют лисы – кицунэ.

[30] «Bemsha Swing» – композиция джазового композитора и пианиста, основоположника бибопа Телониуса Монка и Дензела Беста, записанная Монком на его альбоме «Thelonious Monk Trio» (1952).

[31] Кадзуо Оно (1906–2010) – японский танцовщик и хореограф; после Второй мировой войны вместе с Тацуми Хидзикатой создал японский авангардный танцевальный стиль буто.

[32] Речь идет о песнях в традициях островов Амами на юго-западе Японии, набравших популярность в нулевые годы.