Час откровения: читать начало книги онлайн

– То, что Томоо сказал недавно о буто, верно и для любви, – сказала Эммануэль. – Только искусство и желание служат мерилом нашей сумеречной стороны.

– Кейсукэ утверждает, что я ничего не понимаю в женщинах, но вполне вероятно, что я ничего не смыслю в себе самом.

– В любом из нас есть тень, создающая слепые зоны, где мы прячемся от самих себя.

Они продолжили путь ко входу в Синнё-до, проходя между храмами и садами комплекса. Хару знал здесь каждую тропу, каждый бамбук и каждый клен, которые луна и снег покрывали светящейся ртутной оболочкой. Они добрались до высокого красного портала, ведущего в главный храм; в воздухе ощущалась некая плотность и в то же время чудесная легкость.

– Я совершаю такую прогулку каждую неделю, – сказал он.

– Вы счастливчик. На этих холмах немало народу, и я говорю не только о мертвых.

– Откуда вы знаете, что это хорошая компания? – со смехом спросил он.

– Я уже очень давно не чувствовала себя так легко, – ответила она.

Дружеским жестом она взяла Хару за руку, он провел ее в большой двор, с теплотой в сердце ощущая ее приязнь.

– Нашей последней прогулке с Исао сопутствовал этот аромат глубины и радости, – сказала она, когда они подошли к большой пагоде.

– Значит, радость можно обрести, несмотря на пустоту? – спросил он.

– Боль во всем, мне от нее не скрыться. Но иногда, в некоторых местах, в чьем-то присутствии, я становлюсь другой женщиной, которая снова способна дышать. Потом, увы, я снова становлюсь самой собой.

Они обошли храм и опять оказались на лестнице, которая вела к паруснику Томоо. Когда Хару собрался откланяться, она его удержала.

– Та француженка, она ведь показалась вам грустной, когда вы рассказывали о даме с лисенком?

Он удивился, кивнул, и Эммануэль кивнула тоже.

– Она принадлежит к сообществу, которого вам следует опасаться, – сказала она. – Возможно, было бы лучше, если бы ваши судьбы не пересекались.

Она сжала его руку, улыбнулась.

– Прощайте, дорогой друг, – сказала она. – Надеюсь вскоре вас увидеть.

Он вернулся пешком той же дорогой. В святилище Такэнака бросил монетку на алтарь, ударил в колокол, поклонился, хлопнул в ладоши, засмеялся над собой. На лестнице Ёсиды он несколько раз чуть не упал на ступенях, неразличимых и скользких из-за снега и тени высоких деревьев. Выйдя из лесного массива к скопищу зданий, он опять пересек спящий кампус, дошел до моста через Камо и остановился там на какой-то момент. Большие серые цапли лениво дремали на берегу, заросшем дикими травами. Он снова увидел, каким движением Эммануэль прикоснулась к снегу на кладбище, и тот жест, каким чуть раньше она поймала несколько хлопьев – тыльной стороной ладони и самой ладонью, подумал он, но она прикоснулась не просто к снегу, а к земле, прикоснулась к материи. Жаль, он не спросил, как звали ее мальчика… Хару неожиданно пообещал себе, что в следующий раз расскажет ей о Розе, и решение поделиться своей тайной сняло с него тяжесть, о которой он не подозревал. Он посмотрел на звезды и снова с восторгом поразился яркости их блеска. «Может, они тоже мои судьи?» – подумал он, вспоминая ночь в Такаяме.

Он вернулся домой, пошел на кухню, приготовил себе крепкий кофе, выпил его у клена под луной. Подействовал ли недостаток сна, две ночи транса в обществе сначала предков, потом братьев, долгий разговор с Эммануэль Ревер? В игре света и теней, сумерек и снега проступала волнующая истина, где каждая вещь содержала свою противоположность, каждое желание – свое прямое отрицание. Его жизнь, до сих пор представлявшаяся ему прозрачной, обнажалась в своей глубокой двузначности, ладонь то раскрывалась, то поворачивалась тыльной стороной в бесконечном круге сменяющих друг друга призывов и отторжений. По образу вечной петли замкнутых энсо она вращалась вокруг невидимой оси, чередуя страдание и радость. Он услышал, как раздвинулась дверь прихожей, и в комнату вошла Сайоко в плаще и бежевом шерстяном платье, с распущенными волосами, стянутыми черной повязкой. Нахмурившись, она сурово на него посмотрела, и он понял, как ей неприятно, что он увидел ее в таком виде, что сам приготовил себе кофе. Занялся рассвет, снова пошел снег, клен трепетал. Сайоко вернулась, уже с причесанными волосами, неся поднос с чаем, рисом и жареной рыбой. Он поблагодарил, и она удалилась мелкими аккуратными шажками.

Сайоко Нисиваки исполнилось двадцать три года, когда она чуть меньше двух лет назад поступила на службу к Хару, у нее был сын (один из будущих трех), муж двадцати девяти лет и эскорт невидимых спутников. Она жила недалеко от Синнё-до, где ее овдовевшая мать завещала ей домик напротив Хонэн-ина. Как и везде, там умирали от холода зимой, наслаждались милосердными, но быстротечными весной и осенью и задыхались от жары летом. К прочим неудобствам добавлялась близость к лесистым горам, по-соседски поставлявшим свою долю насекомых – комаров, тараканов, пауков и ядовитых многоножек, укус которых гарантировал добрых три дня лихорадки. В домик входили через деревянный портик и крошечный двор, поросший папоротником и нандинами. Внутри отгораживались от света – и еще бог знает от чего – тяжелыми шторами, двойники которых висели на окнах с наружной стороны. В шестнадцать часов слышался удар гонга, все устраивали передышку и смотрели, как улетучивается жизнь. Это был квартал лавочек, где продавали тофу, свежий кофе, моти[36] и домашний мисо-суп. Жизнь была неинтересной и напряженной, размеренной как по метроному, с периодическими вспышками безумия. Жили под защитой тесного периметра холмов, включенного в более обширные границы округа; здесь все всех знали, все друг за другом следили – то, что скрывали шторы, не могло укрыться от организма квартала, который видел все.

Там, рядом с матерью, и прошла свою школу Сайоко. Все дни недели Масако работала в традиционной гостинице у подножья холма Ёсиды, роскошном заведении, которое содержала старая, но слегка обедневшая семья. Здесь принимали высоких гостей, крупных японских руководителей и некоторых иностранцев, приехавших по делам в Киото; Масако помогала на кухне, убирала номера и залы, носила кимоно, училась вести бухгалтерские книги и счета. В этом месте чисто японский стиль смешивался с западными влияниями, характерными для эпохи Мэйдзи[37], то есть с вкраплениями ар-нуво и пристрастием к британской обстановке. Вокруг расстилались прекрасные сады с азалиями, кленами и соснами, подстриженными лучшими садовниками. После школы Сайоко присоединилась к матери и вместе с ней постигала премудрости всего, что требуется для содержания знаменитого дома. Она училась надевать и носить кимоно, опускаться на колени, приветствовать, готовить, вести счета. Она училась ранжировать гостей, постигала иностранные обычаи и человеческие капризы. В «Ёсида-Хонкан» Сайоко училась служить.

В скрещении этого мира упорного труда и традиций с ее собственной природой сформировался прагматичный и в то же время причудливый характер Сайоко. И благодаря этой причудливости больше всего на свете она любила отправляться в те места, где можно было услышать голоса духов. Она ходила в буддийский храм Хонэн-ин, стоявший напротив дома матери, а рядом с рёканом[38] – в Ёсида-дзиндзя, самое старое синтоистское святилище города. Там во время долгих бдений у алтаря Такэнака она придумывала некий гибридный мир, сочетавший божества и ками, опираясь, с одной стороны, на рассказы монахов и священников, а с другой – на собственные детские домыслы, и, уже став женщиной, от этого мира не отреклась, а, напротив, вложила в свою веру еще больше страсти. Это приводило к тому, что там, где главную роль играли ее организаторские таланты, нить мысли Сайоко вдруг уходила в сторону. На самом деле она придерживалась концепции духов двух различных религий, которая была полностью ее личным изобретением, и именно эта концепция частично объясняла подобные несообразные отклонения: ками – или неизвестно кто – нашептывал ей в этот момент нечто неслышимое для собеседника. А вообще она была худой, гладкой, гибкой, упрямой, редко улыбалась, контролировала все и вкладывала в свои заботы редкий пыл. Существование представляло собой путь, на протяжении которого следовало со всей серьезностью выполнять свою работу; стремление к удовольствиям было совершенно чуждо Сайоко, ей была присуща та форма простодушия, которая, как однажды заявил Кейсукэ, граничила с возвышенным.

После лицея, поощряемая Хираи-сан, владелицей рёкана, она уехала изучать историю искусств в Нару. Летом неожиданно умерла ее мать, оставив небольшие сбережения, которые Сайоко могла потратить на учебу. Ее три сводные сестры от первого брака отца, все старше нее, жили в районе Токио. Она сдала домик в Киото, а в Наре поселилась у своей двоюродной сестры со стороны отца. В конце дня, ублаженная обилием прекрасных творений и новых знаний, она возвращалась к себе, проходя мимо заднего фасада Великого Храма[39]. И однажды вечером совершенно неожиданно ее в этот момент обуял страх. Перед ней распахнулась необъятность искусства, тени зданий на земле таили угрозу. Сумеречный силуэт храма, тяжелый и неодобрительный, излучал презрение, и она ощутила бесформенный ужас. Сделала несколько шагов, и вытянутые отблески фонарей испугали ее еще больше. Опустившись на колени в каменной аллее, она подумала: «Как ты смеешь?» Поднялась, поклонилась, убежала и назавтра вернулась в Киото, где три месяца спустя вышла замуж.

На смену детству, жизни в рёкане и затем в Наре пришла жизнь жены и матери: неудивительно, что Сайоко продержалась всего года три. Первого января 1979 года на рассвете – сын и муж еще спали – она вышла из дому, ступила на путь философии, прошла под двумя заснеженными вишнями, двинулась на запад по пустынным улицам и остановилась на мгновение только у подножья Синнё-до. Услышала потрескивание и невесомые звуки; небо было белым, вороны кружили над серыми крышами. Она продолжила свой путь по дороге судьбы, взобралась на холм, пересекла храмовый комплекс и спустилась к рёкану. Там она открыла дверь служебного входа, прошла по коридору и увидела Хираи-сан, сидевшую за низким столиком и каллиграфическим почерком выписывавшую стих.

– А, это ты, Сайоко? – тепло приветствовала ее пожилая дама. – Чем обязана удовольствием столь раннего визита? Новый год?

– Я хотела бы работать на вас, – ответила Сайоко, уважительно поздоровавшись. Глубоко поклонившись, она добавила: – Как моя мать.

Хираи-сан аккуратно отложила кисть, вздохнула.

– Нам очень не хватает Масако, – сказала она, – воистину очень. – Жестом она предложила Сайоко присесть. – Но ты не создана для такой работы, – продолжила она.

Сайоко собралась было запротестовать, но та подняла руку.

[36] Моти – рисовый колобок из сладкого риса мотигомэ, обвалянный в разнообразных посыпках – сахарной пудре, кунжутных семечках, а также во всевозможных приправах и пряностях.

[37] Эпоха Мэйдзи – время правления в Японии императора Муцухито (1868–1912), период, когда Япония отказалась от самоизоляции феодализма и превратилась в современное индустриальное национальное государство, открытое западным идеям.

[38] Рёкан – традиционные японские гостиницы; считается, что больше всего их в Киото.

[39] Очевидно, речь идет о древнем буддийском храме Тодай-дзи, центре традиции кэгон, самом крупном в мире деревянном сооружении с гигантской бронзовой статуей Будды Вайрочаны.