В чужих морях: читать начало книги онлайн

Удары пестика по рису проливаются бальзамом на душу. Это звук дома, раздающийся на рассвете, когда в каждом доме готовят рис. Дети зевают и спрашивают, могут ли они передохнуть, чтобы поесть. Женщины перекрикиваются с галерей домов. Этот ритм успокаивает и Томаса. Его лицо смягчается. Лоб разглаживается, губы перестают кривиться от обиды.

Над нами праздно кружат чайки. Мимо пролетают белые, как хлопковые коробочки, облака. Ветер, ревущий в парусах, заглушает шум корабля – крики и ругань матросов, стук и починку, которые никогда не прекращаются. Это и было моей работой, когда мне было столько лет, сколько сейчас Томасу. На первом корабле.

Тогда я веяла рис, а бабушка готовила. Это стало счастьем для нас обеих. Нас вывели из трюма, раскаленного, как духовка, где люди, прикованные друг к другу цепями, не могли повернуться. Где плакали дети, стонали женщины. А запах в трюме! Мадре де диос, какая вонь! Кадки для справления нужды переполнялись и обливали людей, теснящихся на досках пола. А зловоние мертвых тел, которые на такой жаре начинали разлагаться немедленно! Нас вырвали из этого ада, меня и бабушку, чтобы мы готовили еду.

Она сказала, что я везучая, избранная змеей.

Удача обеспечила нас пищей и свежим воздухом. И водой, избавив от рождающей безумие жажды. Это безумие невозможно познать, пока его не испытаешь. Как будто грезишь наяву. Все члены тела наливаются тяжестью, все конечности, каждый палец, каждая ресничка на глазу. Язык распухает во рту и грозит задушить.

Мы вызывали жалость у матросов, у ног которых спали. Они доставали из карманов своих роб то кусочек солонины, то вяленую рыбку, то свистульку, с которой я могла бы поиграть. Так странно, ведь к таким же людям в трюме жалости они совершенно не испытывали.

Это был небольшой корабль. «Ангел», так он назывался. Я спросила, что такое «ангел», и моряки объяснили. Как дух, подумала я. Приходит за нами, чтобы унести прочь. Он был самым маленьким во флоте – и в этом нам тоже повезло, потому что трюмы больших кораблей, паруса которых мы едва видели на горизонте, были забиты теснее, а матросы обращались с узниками с большей жестокостью, поскольку находились под неусыпным вниманием адмирала. Так нам говорили.

Однако каждый день перед тем, как спуститься в трюм самим, матросы посылали меня вниз с котелком горящей смолы, чтобы обеззаразить воздух. Бабушка плотно завязывала мне рот и нос лоскутом парусины, чтобы я не надышалась вонью и не заболела. Я шагала между людьми, сбившимися в кучи, как звери, прокладывая себе дорогу на ощупь, лишь бы не открывать глаза, и напевая про себя песни, лишь бы не слышать жалобных стонов, не чувствовать рук на моих лодыжках, прикосновением молящих о глотке воды.

Я делала вид, что не знаю этих людей. Что человек у меня под ногами – это не Бала, который научил меня ловить сома корзиной. А престарелая ведьма – не моя дорогая Саба. Возвращаясь к свету и воздуху, я старалась не думать о том, что матросы, в спешке толкающие меня, сбегая по лестнице, творят там, внизу, с девочками не старше меня, совсем еще детьми.

Гораздо труднее было притворяться, что я не знаю этих несчастных, когда их выводили из трюма, на грани смерти, с закатившимися под лоб глазами, чтобы выпороть у мачты за отказ от еды или бросить на растерзание акулам. Я подала Сабе ложку воды, пока ее тащили к борту, раздвигая сети, натянутые, чтобы мы не прыгали в море. Но к тому времени она уже пересекла грань, за которой не чувствуют жажды…

Я останавливаю Томаса, чтобы пощупать рис. Можно ли уже провеивать?

Пропускаю его сквозь пальцы, он живой. Каждое зерно риса – это дар предков, говорила бабушка. В каждом зернышке заложено все, что ему нужно для роста и процветания.

– У меня хорошо получается? – Томас смотрит сверху вниз.

– Неплохо, – говорю я, – но попробуй прикладывать меньше силы.

– Еще бы, это ведь ты должна молотить, не я, – говорит он. – Это женская работа.

Мне приятно видеть, что к мальчишке возвращается его обычная дерзость.

– Эй, Томас, – поддразниваю я. – Мы тут оба женщины.

Он ничего не говорит, но продолжает работать пестиком. Не слишком быстро, но и жаловаться не приходится. Он засматривается на чаек, носящихся в небе, и провожает одну из них взглядом. Чайка взмывает вверх, чтобы тут же камнем ринуться вниз и поймать невидимую нами под водой рыбу.

Я вынимаю пестик, пересыпаю шелуху и зерна из ступы в корзину и сильно встряхиваю. Легкие оболочки, подхваченные ветром, ловят заходящее солнце, сверкая, как крупицы золота, прежде чем опуститься в море. Томас стоит, навалившись на пестик и открыв рот от восторга, наблюдая, как золотистые хлопья оседают на пенный след кильватерной струи.

Медленно падающая шелуха парит в дымке между небом и морем. Я пересыпаю очищенный рис в глубокую корзину и велю Томасу отнести ее в кладовую, тем самым показав коку, что и от него есть польза.

Рис я приготовлю позже. Самое вкусное – поджаристую корку на дне кастрюли, я оставлю для Томаса. Так делала для меня бабушка. На другом корабле.

20

Безветрие. Паруса безвольно висят на реях. Делать нечего. Команде запрещено играть в карты и другие дьявольские игры, как их называет генерал. Но я слышу, как матросы шепчутся, когда прохожу мимо, что генерал сам нарушил правила, взяв на борт женщину, так что и они будут делать, что им заблагорассудится. Хотя и стараются вести себя незаметно: прячутся за бочками с порохом на орудийной палубе. В загоне, где последние выжившие курицы клюют им ноги.

Впрочем, ловить рыбу генерал разрешает – это экономит провизию, и сегодня действительно прекрасный день для рыбалки. Небольшое облачко бросает тень на воду, широкая полоса морских водорослей тянется в океане на много лиг, привлекая рыбу. По всему кораблю матросы сидят в тени парусов, держа линь или согнувшись над ведрами по локоть в рыбьих кишках. Мальчишки в середине корабля солят и плотно набивают уловом бочки.

Пайк поймал детеныша тибурона, которого англичане называют акулой. Выглядит он устрашающе. Матросы отрезают ему плавники, выкалывают стеклянные черные глаза и бросают обратно в воду, еще живого, но превращенного в кровавое месиво. Они гогочут, перевешиваясь через борт, и следят, как он тонет, не в силах перевернуться без плавников, пока его же сородичи не разрывают акуленка в клочья. Томас смеется вместе со всеми, но отворачивается и давится, захлебнувшись запахом крови.

Я незаметно прокрадываюсь мимо, пока они заняты своими жестокими играми, к галерее за каютой генерала. Никто не придет сюда из-за вони гальюна, но ради собственного спокойствия я могу ее вынести.

Сегодня легкий ветерок уносит зловоние в море. Но здесь уже кто-то есть. Диего сидит, прислонившись спиной к каюте и расставив колени, и травит линь, закинутый в море. Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Нет, Мария! Подойди. Помоги мне.

Я никогда не могу угадать, как он настроен: дружелюбно или снова станет меня мучить.

Отодвинув в сторону корзину с бьющейся живой рыбой, он освобождает мне место. В основном там кабалья[20] – как ее называют испанцы – веретенообразные рыбки, отливающие сине-зеленым, с белым пятном на животе.

[20] Скумбрия.