Сказки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Настоящий природный сказочник от земли и от леса — елецкий-еловый, Пришвин, как Гоголь от своего колдовского черноземья, «Гоголь» до-мирной птицы апокрифов вийного мира.

И всю-то жизнь затурканный: какой только доброжелатель не говорил ему: «Михайло Михайлович, бросьте, пишите из жизни!» Так и Гоголя точили человеком и религией, и в конце-концов заточили: к ужасу своему он понял, что ни для человека, ни для религии он не годится, и заморил себя голодной смертью.

А ведь чем в сказке несообразнее, тем сказочнее, а сказочнее — значит чудеснее.

Кодрянская — лесавка, по глазу и слуху ближе всех к лесавому Курымушке-Пришвину: у обоих на уме лесные встречи и не наши умные разговоры.

Я каменный: природа для меня по картинкам, птицы в клетках, звери в зоологическом саду, но я родился с «Посолонью»: «Посолонь» меня и соединяет и с Пришвиным и с Кодрянской.

«Посолонь» — это дар, это клад, это ключ, это посвящение. И Пришвин и Кодрянская пришли в мир со своей «Посолонью». Так это надо понимать, когда я говорю о нашей общей доле.

Душа Кодрянской овеяна сказкой. Откуда в ее сказках такая неправдашная жизнь и неожиданное в нашем дневном понимании? Сказке — никакая книга не научит. Сказка идет не из головы, а прямо от сердца. Она и сама не знает, какой омут ее сердце.

Сказки Кодрянской — поэзия и волшебство. Ее глаз проникает в жизнь вещей — другой такой сказки, как «Деревянная палка», я нигде не встречал. Так мог рассказать только тот, кто в своих жизнях однажды был превращен и понес судьбу «Деревянной палки»: одеревенение всего живого состава — пропад; но в свой черед — приходит весна — и она зазеленеет, покрытая душистыми листьями ветка.

Кто прожил деревянную судьбу, может рассказать и о скрытых веках первоздания, чего не решить никаким разумом, ни житейским судом разумения: сказка «О сотворении вороньего мира». Стоит подумать, не простой человек этот сказочник.

Кодрянскую можно было бы назвать блаженной. В старинном понимании этого слова: блаженный, он тоже и блажной, несуразный. Это человек «то-светного» знания и тайн природы, а в жизни растерянный, да и как же иначе быть такому в этом мире порабощенной природы и немых вещей. Сказка о «Мышке-золотой усик» и сказка о «Глаше-кротихе» — сколько любви и какая неутолимая горечь!

Проницание вещей идет об-руку с проникновением в судьбу родины. Какой вихрь русских образов и слов, какая гроза чувств в сказании о «Русской земле» и о «Матери городов русских». Безразличное квелое сердце так не горит и не отзовется. Кодрянская — русская сказочница.

И память — не найти концов! — о людо-зверях и о людо-птицах: вороньи сказки, медвежьи, ежиные, заяшные, петушковые и русалочья — «Тень луны».

Природой видимой и невидимой не замыкается круг Кодрянской. И из лесов и полей ведет ее ум пораздумать — сказки: «Голубая лошадка», «Король вермишелей», «Белый ворон», и тут она встречается с северным мудрецом-сказочником. По в ее сказках с детским запыхом — нет и тени Андерсеновской грусти. Все еще вновь, и горечь жизни не отравила ее душу.

Из сказок три написаны по матерьялам: «Оса и ласточка», «Голубь и воробей» и «Рогатый верблюд». Тут она прикоснулась к монгольской земле, и вспомнив, передала русским словом мудрость одного из тысячелетних бурханов.

Мир Кодрянской безгрешен. Все чисто и просто, как ее лесавая душа.

Дети ее будут звать Подсолнушек, а другие Ежиком. Но если им попадет сказка о чудесных лапотках: в ней столько раздумья и сосредоточенности и такое умиление — Лескову впору, и не подымается сказать «ежик». Ну, пусть уж будет «лесавка», согласны? И я читаю в цветнике детских глаз: ладно! согласны!

Кодрянская и ходит не по-нашему: человек идет-давит, а она стремится, чуть касаясь земли.

Помнит ли она или не помнит, знаю, чует, что под ногами не сыпучий песок, а полная жизни земля, и каждый камушек неморгающим глазом следит, и это не так — себе сказано: камни вопиют!

В счастливый путь! От сердца говорю. Мой вам завет — люблю сказку, а слову я отдал жизнь.

Париж

1950

ПЕТУШОК

ил-был петушок. Кафтанишка на нем рыжий на черной шелковой подкладке.

Смородинный гребень, а сапожки из набивной китайки.

Не мал, не велик петушок, а против отца и братьев и вовсе чепушный. Братья крыльями похлопывали себя о бока в лад, в пору пропоют зарю, а петушок как вскочит на метлу, во все горло заорет, когда еще солнцу не вставать, или со сна, когда уже спеты три петушиные песни, вдруг захлопает крыльями.

Жил петушок с отцом и братьями на конюшне и частенько ему от них доставалось: то прибьет отец, то щипнут братья.

Раз поколотили петушка здорово, и раздумался он: какая это жизнь? И решил: сбегу из родной конюшни.

А дверь не пускает, и только больно прищемила петушку хвост. И метла и уздечка и хомут в один голос: стой! И велят вернуться.

Скрепя сердце, взлетел петушок на насест. Нахохлился.