Дедко неопределенно пожал плечами.
Старший боярич скрипнул зубами, но смолчал.
«Как бы не вскипел…» — с опаской покосился на него Бурый.
Это Дедко может лучшим людям всякое говорить, а Бурому страшновато. Смердья кровь в нем еще не вытравилась до конца.
— Что твой сын ел перед тем, как убивать начал? — спросил Дедко.
— Да что все, — пожал тяжкими плечами боярин.
— Может, пил что необычное?
Боярин переглянулся со старшим сыном, сказал:
— Не припомню.
— Ничего такого брат не пил, — сказал боярич. — Что обычно. Что все.
Дедко призадумался. Подошел на шаг ближе, принюхался:
— До меня тут кто был?
— Травница моя, — ответил боярин. — Ты видел. Не помогла, нефыря старая.
— Вот этого не скажу, — возразил Дедко, кивнув на пучки сушеных растений. — Травки верные развесила. Токмо травками кровных чар не усмирить. — Чужие в дом приходили?
— Такие, чтоб по вашему колдовскому делу — нет.
Дедко покивал. Потом спросил:
— А не было ли у тебя в роду, боярин, пращуров, что в бою бешеными становились? Такими, у кого руда из ран не течет?
Бурый удивился. У нурманов, что в бою мишками да волками себя мнят, глаза не желтеют, а светлеют. Вдобавок они после брани с вечера до вечера пластом лежат. А этот — шустрый. Кабы не ковы, уже бросился бы на Дедку. Но не бросается. А это тоже кое-что значит. Например, что понимает болезный: людей грызть цепь не пустит. Понимает и ждет, когда кто-то поближе подойдет. Разумный, значит. Только не людской то разум, звериный. И сила его не человеком, а зверем пахнет. Что не так уж плохо. Вот если бы нежитью воняло…
Боярин произнес требовательно:
— Не было таких! Говори, что с сыном? Говори, ведун!
Дедко ответил не сразу. Взял с груди оберег, лунницу серебряную с колечком, посмотрел сквозь колечко на одержимого.
Бурый сначала не понял, зачем. А потом сообразил: играет Дедко с боярином. Цену свою набивает. Не оборотца изучает, а богатство кажет. В луннице серебра на гривну.
— Зверь в нем проснулся, — наконец сказал Дедко. — Дух волчий.
— И что теперь? — нетерпеливо воскликнул старший боярич. — Как его расколдовать?
Тут Бурый понял: не от спеси боярич ярится. Брата любит, а помочь — никак.
Понял — и сам удивился: откуда пришло?
— Пока жив, пособить всегда можно, — сказал Дедко. — А вот как — покуда не ведаю. Раз не было у него в роду таких, что дух волчий принимали или волков в праотцах числят…
— Мамка его — из лютичей, — вздохнул боярин, враз поникнув и обмякши телом, словно свою вину ощутил. — Из простых она была. Ходили мы с батюшкой князя нашего к лютичам-велетам на зажитье. Вот тогда ее и взял. Наложницей, потом женкой младшей. Хороша была баба. Родами померла, — Боярин вздохнул. — А он вот остался, — Кивок на сына, — Лютобор.
— Ошибся ты, боярин, — уронил Дедко. — С именем ошибся. Знал ведь, какая кровь в нем и кого лютым зовут.
— Вот тебя не спросили, ведун! — влез боярич.