Зависть спартанцев к усиливающемуся Делосскому союзу привела к ряду военных столкновений, составивших Первую Пелопоннесскую войну 460–445 гг. до н. э. Она завершилась Тридцатилетним миром, по условиям которого каждая сторона признавала сферу влияния другой – за Афинами оставалась их морская империя, а Спарта закрепляла за собой статус ведущей сухопутной державы Пелопоннеса. Следует отметить, что название «Тридцатилетний мир» не означает того, сколько времени он реально продлился – имеется в виду длительность мира, как она определялась договором. На самом деле мир сохранялся в течение 10 лет, до 431 г. до н. э., когда ряд конфликтов, признанных нарушениями договора, привели ко Второй Пелопоннесской войне, или Войне между лакедемонянами и афинянами, описанной Фукидидом. События, приведшие к началу этой войны, были достаточно сложными. Так, Фукидид указывает на спор между Керкирой и Коринфом и на Мегарский указ, то есть на небольшие конфликты, в которых в качестве союзников участвовали и основные протагонисты, каковое участие в итоге затянуло Спарту и Афины в открытое столкновение.
Спарта, господствующая держава на материковой части Греции, не слишком интересовалась привлечением союзников. Афины же в основном были морской державой, поэтому их война стала началом западной традиции соперничества морских и сухопутных сил. Керкира представляла собой независимое государство, но обладала вторым по значительности флотом после афинского. Третий флот принадлежал Коринфу, союзнику Спарты. Афины стремились заключить союз с Керкирой, что позволило бы блокировать и нейтрализовать Коринф, а потому и Спарту. Соперничество Керкиры и Коринфа достигло апогея в Эпидамне (на берегу современной Албании). В результате Керкира разгромила Коринф, однако коринфяне перегруппировались и попытались расширить свой флот, подготовив его для второго крупного столкновения. Поскольку Коринф становился второй по величине морской державой греческого мира, Керкира обратилась за поддержкой к Афинам. На афинском собрании свои предложения представили послы и Коринфа, и Керкиры, и было принято решение: афиняне отрядили небольшой флот для символической поддержки Керкиры. Однако он оказался слишком мал, чтобы ей действительно помочь, и в то же время достаточно велик, чтобы разозлить коринфян, которые увидели в этом акт агрессии.
Проблема афинского лидера Перикла состояла в том, что бездействие могло привести к крушению Афинской морской империи и еще большему укреплению Спарты, морскую поддержку которой оказывал Коринф. Однако спартанцы столкнулись с похожей проблемой. Если бы они поддержали Коринф в войне с Керкирой, они бы показали, что хотят властвовать и на суше, и на море, а следовательно, добиваются подчинения Афин. Однако, если бы они не поддержали Коринф, они рисковали потерять свои единственные морские силы, что могло бы стать уступкой новой державе.
В свете этих требований и был составлен Мегарский указ 432 г. до н. э. (или так называемая Мегарская псефизма), которым был введен полный экономический бойкот острова Мегара, поскольку мегарцы «осквернили» афинские храмы и укрывали рабов, бежавших из Афин. Перикл был опять же загнан в угол. Отказ от бойкота привел бы к ослаблению его позиций в Афинах и показал бы Спарте, что спартанцы могут наносить ущерб афинским владениям в других местах. Если бы Спарта не стала следовать этому курсу, решили бы, что спартанский царь Архидам II ставит личную дружбу с Периклом выше интересов полиса. Народы призывали обоих лидеров действовать, проводя политику, которую каждый из лидеров считал опасной и ведущей к дестабилизации. С точки зрения и Фукидида, и таких современных историков, как Аллен, ловушка возникает даже тогда, когда лидеры осознают опасности, но обстоятельства заставляют их действовать определенным образом, который в других условиях был бы иррациональным и опасным. По рассказу Фукидида, после одного бурного спора партия войны в Спарте одержала победу и голосованием было принято решение начать войну, поскольку спартанцы боялись, что Афины станут самой сильной державой в греческом мире.
Силы Спарты вторглись в Аттику и начали опустошать афинские территории и владения. Афинская стратегия, разработанная главным стратегом Периклом, состояла в том, чтобы укрыться за городскими стенами и, полагаясь на богатство города и флот, поджидать спартанцев, совершая при этом морские набеги, но не вступать в прямые столкновения. Стратегия и лидерство Перикла – одна из главных тем в повествовании Фукидида. «Надгробная речь» Перикла и следующие за ней речи – прославление афинского богатства, силы и политической мудрости, но в то же время косвенная апология консервативного курса самого Перикла. Однако в 430 г. до н. э. Афины поразила вспышка чумы, от которой погибла примерно треть афинского населения (Фукидид тоже ее подхватил, но выжил, что придает дополнительное значение тому, как у него обсуждается это событие). Чума поставила под вопрос мудрость стратегии Перикла. Она ярко высветила важные качества афинской политической культуры, которые мы будем исследовать далее. После чумы Перикла сняли с должности, а его противники попытались заключить мир со Спартой, но не добились успеха. В результате этой неудачи Перикла снова избрали, но в 429 г. до н. э. он умер от последствий чумы.
Заключительный промежуток первой войны (429–421 гг. до н. э.) и Никиев мир характеризовались борьбой различных афинских фракций, стремившихся занять лидерские позиции в отсутствие Перикла, а также поисками нового военного курса. В 428 г. до н. э. город Митилена на Лесбосе взбунтовался против афинян, что вызвало у последних опасение в общем развале Афинской империи. Митиленский бунт завершился неудачей, однако он стал началом для знаменитого спора о наказании митиленцев (подробнее мы обсудим его далее). В споре участвовал и Клеон, ставший лидером партии войны. Клеон – герой, которого Фукидид, очевидно, не уважал, однако изобразил его в качестве представителя более агрессивной стратегии, которая привела к победе в Пилосе. Эта стратегия была продолжена Клеоном, а на спартанской стороне ее аналог развивался военачальником Брасидом. Они сошлись друг с другом в битве под Амфиполем в 422 г. до н. э. Брасид руководил захватом Амфиполя, отбитого у афинян, тогда как Фукидид был военачальником, отвечавшим за расположенный неподалеку афинский флот. Поражение в этой битве привело к обвинению Фукидида в предательстве и изгнанию из Афин, когда он и стал писать свою историю. Клеон руководил экспедицией, нацеленной на то, чтобы снова отобрать Амфиполь у Брасида; и он, и Брасид погибли в этой битве, причем победа досталась спартанцам. В результате смерти двух протагонистов обеих сторон, поддерживавших агрессивную политику, партия мира в Афинах (которой руководил Никий) стала требовать мирного договора, что ознаменовало конец первой части войны, которую часто называют Архидамовой войной.
Хотя Никиев мир продлился четыре года, он никогда не был устойчивым, поскольку его условия не удовлетворяли ни одну из сторон, а многие союзники Спарты отказались его ратифицировать. Конфликт продолжился завоеванием Афинами острова Мелос, послужившим основой для Мелосского диалога. Однако наиболее важным актом, оборвавшим мир, оказалась масштабная кампания Афин против Сиракуз в Сицилии. Сицилийская кампания и вызванные ею споры стали фоном для введения Фукидидом нового героя – Алкивиада, племянника Перикла, сыгравшего противоречивую роль в последовавшей войне и отличившегося в разные времена в Афинах, Спарте и даже Персии.
Сицилийская кампания завершилась катастрофическим провалом, который ознаменовал начало конца Афинской империи. Афины потеряли свой флот, у них больше не было ресурсов для строительства нового. Также они утратили значительную часть своего престижа. Тогда как спартанцы заключили союз с Персией, чтобы создать свой собственный флот и воспользоваться слабостью Афин. Заключительная часть истории войны состоит из борьбы различных афинских фракций и упадка Афин, включая олигархический переворот 30 тиранов в 411 г. до н. э. Несмотря на определенные успехи в борьбе, афиняне так и не смогли вернуть себе инициативу. После уничтожения спартанцами их флота при Эгоспотамах, блокады и осады Афин, проведенной под командованием спартанского полководца Лисандра, война завершилась поражением Афин и их империи.
Здесь стоит также отметить, что падение Афинской империи совпало с ростом и развитием ее зрелой философской культуры. Платоновский Сократ участвовал в борьбе против 30 тиранов, как и исторический персонаж Фрасимах (который играет важную роль в «Государстве» Платона). Таким образом, Платон и его политическое мышление также сформировались под влиянием наследия «Войны между лакедемонянами и афинянами» Фукидида.
Этим кратким обзором мы задаем контекст, определяющий более общее значение книги Фукидида. Дискуссии о Фукидиде в основном направлены на объяснение войны и в значительной степени опираются на его основные понятия – страх, честь и интерес. Так, в них может обсуждаться то, принял ли Перикл и другие герои повествования правильные решения. Далее я сосредоточусь на другой линии аргументации и на том, что считаю двумя наиболее важными уроками, преподанными нам Фукидидом: на его размышлениях о демократическом государстве, участвующем в войне, и на очевидном вкладе в развитие реализма в политике и международных отношениях.
Либерализм Перикла
Перикл играет основную роль в тексте Фукидида, и во многих отношениях он важнее любого другого героя его пантеона – и объясняется это как тем, что именно он представляет, так и его действиями, как они переданы в этом повествовании. Часто Фукидид называет его первым гражданином Афин. Он был основной политической фигурой и лидером демократической фракции с 460 г. и до своей смерти от чумы в 429 г. до н. э. В это время Афины стали настоящей морской империей, которая начала угрожать военному господству Спарты.
Перикл – автор трех важных речей: ответа на спартанский ультиматум (книга I. 140–145), Надгробной речи (книга II. 35–46) и третьей речи (книга II. 60–64), где он после чумы защищает свою стратегию перед афинянами (обсуждение этой речи я отложу до последнего раздела данной главы). Во всех этих речах он представляется нам лидером и стратегом, от которого зависит сохранение подлинной природы афинского демоса, каковая подробно описана в Надгробной речи. Фукидид не раз описывает Перикла как персонажа, действия которого могут быть названы успешными или неуспешными в зависимости от тех задач, которые он решал. Также Перикл представляется в качестве идеального вождя, который дополняет институциональную структуру афинской демократии, а потому спасает ее от ее собственной склонности к популистскому соперничеству и беспорядку. Многие уроки афинских военных операций, как они изложены в истории Фукидида, соотносятся с центральной ролью лидера и с тем, как она должна проявляться в четкой стратегии, подкрепляемой особой концепцией или идеологией, способной поддержать народ в военное время и оправдать лишения, которые приносит война. Такая идеология, после поражения Афин отделенная от связи с демократией, становится важным источником конституционных либеральных идей. В последующие эпохи вплоть до XIX в. демократия и либерализм конкурировали друг с другом.
В первой речи (книга I. 140–145) он говорит о согласии афинян на войну со Спартой, которая была объявлена после того, как Перикл отказался отозвать Мегарскую псефизму, то есть прекратить экономическую блокаду Мегары, союзника Спарты. Защищая свое решение, он описывает стратегию Афин, указывая на ее долгосрочные общие цели – или, если использовать термины Клаузевица, на «использование боев с целью войны» [Клаузевиц, 1998, с. 113]. Перикл определяет, чего хотят достичь афиняне, и, будучи главным военачальником, предлагает достичь этих целей с помощью войны. В своем полном виде стратегия опирается на представление об афинской демократии, изложенное в Надгробной речи, так что основное внимание я уделю именно ей, однако первая речь важна тем, что в ней высказаны важные вещи о стратегических амбициях афинян.
Принимая вызов Спарты и решившись на войну, Перикл подчеркивает морскую природу Афинской империи, ее обращенный вовне, торговый характер. Спарта признается им в качестве господствующей сухопутной державы Греции, а потому Перикл отстаивает стратегию избегания детально спланированных сухопутных сражений, требуя полагаться на морскую силу Афин, позволяющую изводить Пелопоннесский союз нападениями и при этом обеспечивать надежное снабжение Афин. Поступая таким образом, Афины могут наносить ущерб силам Спарты, закрывая им в то же время доступ в ту область, где они сами господствуют. И хотя Афины понесут определенные издержки, Перикл говорит, что Афины могут легко их покрыть своим торговым богатством и могуществом. Спарта, будучи аграрной державой, не имеет достаточного избыточного продукта, чтобы потратить его на войну, и каждый день кампании в Аттике будет обходиться ей достаточно дорого. Афиняне не стремятся к захвату территории Пелопоннеса, у них вполне достаточно территории на островах, входящих в их морскую империю. Поэтому их цель состоит в том, чтобы создать гарантии для этой империи и для ее растущего влияния в Греции, позволив при этом Спарте и Пелопоннесскому союзу измотать самих себя, что заставит их искать новые условия мира.
Несмотря на последующие события, рассказанные Фукидидом, в том числе сыгравшую важную роль чуму, связанную со скоплением населения внутри афинских стен и обезлюдением сельских районов Аттики, стратегия Перикла представляется вполне логичной. Она определяет ясную цель войны и логичные оценки успеха. Также ею подчеркиваются специфические силы и преимущества Афин как морской державы, способной оказывать значительное влияние в греческом мире, а именно на островные колонии, а потому не ограниченной узкими пределами сухопутной державы. Независимо от того, обоснованны ли такие аргументы, они в какой-то мере были воспроизведены Уинстоном Черчиллем, но уже в применении к Великобритании, в 1940 г., то есть после поражения Франции, – Черчилль осознанно стремился повлиять на политическое воображение американской элиты, получившей классическое образование. Перикл утверждал, что ущерб континентальным территориям Афин не будет иметь долгосрочного влияния на их способность выдержать конфликт и достичь своих целей. В худшем случае Афины могут потерять земли и собственность, тогда как важнее всего жизнь и свобода. В то же время Перикл сделал очень важное – и в контексте последующих событий весьма резкое – замечание: «Я опасаюсь гораздо больше наших собственных ошибок, чем вражеских замыслов» (книга I. 144) [Фукидид, 1981, с. 64]. Чтобы стратегия работала, ее следовало сразу же привести в исполнение и не отклоняться от нее. Хотя более поздние военные теоретики, такие как Клаузевиц, говорят о необходимости приспосабливать план к ходу военных операций, когда начинает ощущаться трение от столкновений с врагом, на самом высоком уровне стратегического планирования не менее важен долгосрочный взгляд, позволяющий не вносить изменения в ответ на понесенный ущерб. Действительно, более всего Фукидида беспокоит склонность демократии вносить подобные изменения.
Говорят, что главный учитель Клаузевица, Герхард фон Шарнхорст, потратил немало времени на то, чтобы понять, как французам удалось сделать из своих революционных армий, состоявших из недисциплинированных простолюдинов, необычайно сильную военную силу, каковой она стала при Наполеоне. Во многом это объясняется доктриной и организацией, но также Шарнхорст подчеркивал трансформацию общества, ознаменовавшую само возникновение французской нации [Howard, 2002, p. 7]. Идея нации – современная идея, в нашей книге она будет изучаться в следующих главах. Однако в представленной Периклом афинской стратегии (в Надгробной речи) сложно не заметить превознесения Афин, отождествляемых с их либеральным идеологическим основанием, особенно если учесть, что такой взгляд объясняет и оправдывает, указывая на любовь и патриотизм, внушаемые Афинами, героические действия тех, кто этой речью прославлен.
Необходимо избегать анахронизмов в описании греческих идей, однако Перикл вполне определенно указывает на то, что война – не просто столкновение интересов, но также еще и идеологическая борьба между открытой либеральной демократией и закрытой консервативной автократией. Перикл говорит: «Я утверждаю, что наш город – школа всей Эллады» (книга II. 41) [Фукидид, 1981, с. 81]. Он не просто превозносит мнение афинян о самих себе, но и отстаивает лучшую форму правления, защищая идеологические принципы Афинской империи перед остальными членами Делосского союза, которые были недовольны тем, что сегодня мы назвали бы империалистическими амбициями афинян, стремившихся менять политические режимы у своих союзников. И если современные либералы не видят причин оправдывать универсальную ценность своего политического порядка, точно так же, похоже, и Перикл не обосновывает их особо перед всеми греками.
Надгробная речь остается одной из главных, где сформулированы основы либерального конституционного порядка, причем в ней определяются принципы и ценности, способные показаться до странности знакомыми и западным читателям XX в.:
В этом отрывке мы замечаем, что демократия умеряется верховенством закона, меритократией (или доступом к официальным должностям, основанным на способностях) и общественной терпимостью. Затем эти фундаментальные либеральные ценности объединяются с превознесением широкой (глобальной) торговли, открытости, государственного богатства и экономической ответственности. Эта экономико-социальная теория либерального конституционализма оказывается, в свою очередь, источником творческих сил, культуры и цивилизации. В тексте не дается философского обоснования этих ценностей, однако Перикл в какой-то мере оправдывает афинский образ жизни, указывая на материальные выгоды, проистекающие из этого конституционного и экономического порядка. Поскольку торговля является условием не только красоты и цивилизации, но также и экономической прибыли, поддерживающей афинскую стратегию в борьбе со Спартой, в этом аргументе можно усмотреть утилитаристский анализ прибылей и издержек, который предвосхищает современные аргументы международной политической экономии, утверждающей преимущества свободной торговли и либеральных конституций.
Хотя у Фукидида Перикл предлагает одно из наиболее ярких описаний идеала либерального конституционного порядка, далеко не очевидно то, что сам Фукидид разделяет тезисы Перикла или же представление о том, что либерально-демократический империализм – лучшая форма международных отношений. На самом деле он указывает на дефекты либерализма на международном уровне, которые могли бы признать и такие современные реалисты, как Джон Дж. Миршаймер [Mearsheimer, 2018]. Аргумент Миршаймера относится к внешней политике США после 1989 г., однако он довольно точно воспроизводит рассказ Фукидида, признавая то, что, несмотря на всю свою привлекательность на уровне внутреннего социального порядка, проекция либеральной демократизации вовне является курсом, ведущим по сути к дестабилизации. Оба автора видят проблему в навязывании либерально-демократических ценностей нелиберальным демократическим режимам. Как покажет обсуждение Митиленского спора, которым мы займемся ниже, переход из статуса союзника по договору в положение части империи, вынужденной выплачивать дань, стал важной причиной недовольства Афинами. Союз, как он первоначально определялся, дал возможность афинянам навязывать политический порядок или идентичность – и точно так же западные либеральные демократии навязывают правильную форму политического общества недемократическим или нелиберальным режимам в XXI в. Либерально-демократические ценности действительно можно оправдать определенными аргументами, однако истинный комплекс ценностей или правильный политический порядок представляет тех, кто от них отклоняется, как врагов или заблуждающихся. Тогда как проблема либеральных демократов или афинян в том, что, если они просто согласятся с тем, что являются одним из многих других режимов, они могут подорвать легитимность своей собственной формы правления. Перикл говорит: «Для нашего государственного устройства мы не взяли за образец никаких чужеземных установлений. Напротив, мы скорее сами являем пример другим, нежели в чем-нибудь подражаем кому-либо» (книга II. 31) [Фукидид, 1981, с. 80]. Афинская демократия – не просто одна форма правления из многих, но образец для всех остальных; а потому она является воинствующей идеологией, в отличие от спартанской модели, которая не особенно привлекательна и которую сами спартанцы не считают применимой к кому-либо, кроме них самих. Проблема, с которой оставляет нас Фукидид в своем рассказе о стратегии Перикла, – та же, с которой сталкиваются либерально-демократические режимы в международных отношениях, а именно проблема согласования их ценностей с миром и порядком. Как показывает Фукидид, далеко не очевидно то, что внутренние ценности либерально-демократического порядка подходят для международной области и для достижения мира – и именно этот тезис дополняет репутацию Фукидида как основателя или источника реализма как концепции теории международной политики.
Реализм Фукидида
Когда после Второй мировой войны исследования международных отношений сформировались в качестве отдельной дисциплины, реализм часто называли базовой теорией международных отношений. Однако это крайне скользкая концепция, включающая множество как аналитических, так и нормативных аспектов. На простейшем аналитическом уровне она включает два утверждения, а именно то, что государства преследуют собственные интересы (как бы их ни понимать) и что область международных отношений лишена иерархии, то есть в ней нет единой власти, которая бы устанавливала порядок во взаимодействиях между государствами или политическими сообществами. Конечно, тем самым не исключается идея о том, что государство может усмотреть свой интерес в сотрудничестве с другими государствами или союзе с ними либо что может быть неполный нормативный международный порядок, где нормы или правила, похожие на законы, в той или иной мере соблюдаются, но не обладают силой санкции. Это поднимает важные нормативные вопросы о природе права и власти. Следовательно, аналитический реализм совместим с представлением о международной нормативной сфере или неполном порядке, однако он признает отсутствие доминирующей власти.
Однако под влиянием Гоббса многие современные реалисты выдвигают негативные нормативные утверждения о том, что национальные интересы по самой своей природе являются конфликтными, а потому закон без санкций – это «просто слова», тогда как не-иерархическая международная сфера не только является анархической, но к тому же лишена всякой морали или закона. Как трактовать такие утверждения – в качестве теоретических положений или же историко-эмпирических тезисов – один из фундаментальных вопросов теории международной политики, и именно этим объясняется важность Фукидида для этих дискуссий, независимо от того, можно ли его обоснованно называть реалистом. Теория международных отношений в основном занимается различением или соединением аналитического и скептически-нормативного реализма, предлагая все более тонкие объяснения того, в каком смысле реализм дает наилучшее эмпирическое описание международной сферы. Хотя современный реализм опирается на идеи многих авторов, Фукидид считается одним из первооткрывателей этого подхода к международным отношениям, а потому с него начинают все, кто строит традицию или канон «теории» международных отношений. В этом разделе мы изучим три источника реализма Фукидида вместе с его наиболее важным уроком.
Обсуждение чумы следует сразу за Надгробной речью Перикла (книга II. 47–55), и эта тема определенно привлекала Фукидида, который подхватил неизвестное заболевание, но выжил. В основном в обсуждении дается подробное описание симптомов и приводятся определенные догадки о том, что болезнь могла прийти из Эфиопии. Поскольку чума описывается сразу же после Надгробной речи, возникает впечатление, что она стала неудачным последствием программы Перикла по сбору населения в городе, в результате которой сельские территории были оставлены спартанцам, а город мог опираться на свой флот и торговлю, которая поставляла припасы в Афины из имперских владений. Хотя Фукидид упоминает о том, что чума заставила людей вспомнить старые предсказания, в своем собственном рассказе он, как ни странно, не обращается к сверхъестественным силам и объяснениям. В нашем контексте, то есть контексте реализма, наиболее важная часть рассказа о чуме связана с ее влиянием на мораль и законность. Фукидид пишет:
Фукидид описывает, как рушатся мораль и законность, когда они сталкиваются с непредсказуемой смертностью. Высвобождение подавленных влечений – история, обычная для рассказов о военных лишениях или осаде. Но важнее то, что в этом разделе приводятся свидетельства того, как осмыслялась работа моральных и правовых норм и как греки проводили важное различие между physis (природой) и nomos (установленным законом). Противопоставление двух этих важных понятий греческой философии весьма волновало софистов и философов, поскольку оно поднимало вопросы о природе и власти, морали и соглашении. Все это имеет значение для объема и пределов законов и норм, а потому и вопроса о том, может ли существовать авторитетная нормативная система, выходящая за пределы локальных моральных практик. Фукидид не ведет философских размышлений об авторитете и морали, но показывает, насколько последняя хрупка и как легко она рушится под натиском военных жертв и катастрофы, вызванной чумой. Нормы чести игнорируются, и люди начинают открыто делать то, что ранее делали тайком – Фукидид здесь определенно имеет в виду социальные нормы, регулирующие почитание мертвых, и половые приличия. Но это проблема не только для консервативного моралиста, столкнувшегося с крушением социальных устоев. Распад норм Фукидид сравнивает также с освобождением природы, требующей искать удовольствий. Мораль и закон (nomos) нацелены на укрощение природы (physis), благодаря которому только и стал возможен характер афинян. Как только такие нормы и соглашения слабеют, их характер также ослабляется, а высоконравственные мотивы, прославленные Надгробной речью, оказываются подчинены непостоянной и неуправляемой дикой природе непосредственного удовлетворения. Национальный характер – хрупкое и уязвимое достижение, наделяющее определенной формой природу, которая во всех остальных случаях остается слишком капризной. Разнузданность грубого индивидуализма подрывает сообщество и его способность создавать и поддерживать характер вместе с социальными соглашениями (то же самое мы позже увидим и у Гоббса). Хотя Фукидид не формулирует такой аргумент в явном виде, рассмотрение у него митиленцев, мелоссцев, Клеона и новых людей Афин явно указывает на ставшую следствием чумы утрату характера и подчинение краткосрочным, низким инстинктам в ведении войны и в политическом курсе.
Хотя Фукидид не выдвигает никакого философского тезиса, предоставленное им описание следствий чумы подкрепляет два основных элемента аналитического реализма. Во-первых, рассказ об освобожденной природе и немедленном удовлетворении обосновывает идею о том, что эгоистический интерес в одном важном и, вероятно, неустранимом смысле является одновременно фундаментальным и естественным, и не только среди афинян. В мире без договоренностей и социальных практик, усмиряющих грубую природу для укрепления характера и добродетелей, мы получаем стремящийся к самоутверждению и в то же время конфликтный источник эгоистического интереса. Конечно, мы должны перенести этот аргумент с индивидов на группы, чтобы получить концепцию конфликтного национального интереса. Однако если человеческая природа повинуется влечению и дисциплинируется только социальными нормами, в отсутствие таких норм у нас есть определенные основания предполагать, что группы будут демонстрировать все качества грубой человеческой природы.
Второй важный урок, проиллюстрированный Митиленским спором и Мелосским диалогом, состоит в том, что не существует международного нормативного порядка, который усмирял бы индивидуальную природу и интерес, создавая при этом концепцию международного обязательства. В «Истории» Фукидида приводится немало примеров предположительного международного порядка, состоящего из «военных законов», регулирующих обращение с павшими, перемирие, объявление о начале битвы и о победе, а также дипломатические договоренности, посольства и другие ритуалы вроде бы существующего международного (или межполисного) порядка. Однако также совершенно ясно, что все эти законы чаще соблюдаются так, как угодно более сильной стороне. Самое же важное то, что они действуют в сфере, где власть не обладает авторитарными полномочиями налагать санкции за нарушения. Слабость греческого международного порядка является просто обобщением того понимания, которое Фукидид извлекает из ослабления социального порядка в Афинах после чумы. Его урок состоит в том, что закон и моральные нормы обладают авторитетом только в обычные времена и среди людей, этот авторитет признающих, поскольку у них общая судьба и они подчиняются санкциям, которые к ним применяются. Мораль и нормативность имеют локальный характер, и чем больше мы отходим от договоренностей, поддерживающих и усмиряющих нашу грубую природу, тем меньше действует их авторитет, сходя в конечном счете на нет.
Книга III (1–50) открывается рассказом о восстании Митилены, за которым последовал Митиленский спор в Афинах, один из наиболее известных и противоречивых эпизодов в «Истории» Фукидида. Митилена была наиболее важным городом на острове Лесбос и платила дань афинянам, будучи членом Делосского союза. Восстание произошло, когда митиленцы воспользовались возможностью, предоставленной началом кампании в Аттике, и отказались от своей лояльности к Афинам, чтобы утвердить свое господство надо всем Лесбосом. В Спарту была отправлена делегация, чтобы добиться вступления в Пелопоннесский союз и заручиться военной поддержкой лакедемонян. Афиняне ранее получили предупреждение об этих событиях и, испугавшись ущерба, который могло вызвать отпадение одного из их данников, послали экспедицию, чтобы приструнить митиленцев. Однако, когда афинская осада достигла определенного успеха, а спартанцы не стали посылать экспедицию в поддержку восстания, митиленские лидеры начали планировать прямое столкновение с афинскими силами. Когда же народ Митилены узнал об этом плане, он, в свою очередь, поднял бунт против властей и попытался вступить в соглашение с афинским военачальником Пахетом. Условия договоренностей позволили афинянам поступать с митиленцами так, как им вздумается, а афинским войскам – вступить в город. Митиленцам, однако, была дана возможность отправить послов в Афины, чтобы выпросить прощение, с данной Пахетом гарантией, что население города не будет обращено в рабство, заключено в тюрьмы или убито, пока его представители не вернутся в город.
Первоначально афиняне приняли поспешное и жестокое решение. Несмотря на прежние заверения, митиленский вождь Салеф был немедленно казнен и власти не только приговорили к смерти остальных пленников, но и решили, что надо вырезать все мужское население города, а детей и женщин продать в рабство. В Митилену тут же отрядили корабль (трирему), на котором Пахету должны были доставить принятое решение. Собственно споры начались на следующий день, когда у афинян возникли некоторые сомнения касательно суровости своего первоначального решения, и власти согласились еще раз обсудить этот вопрос. Споры интересны тем, что в них участвовали два известных по именам персонажа – Клеон и его оппонент Диодот. Клеон был защитником исходного решения, и у Фукидида он представлен так: