В лесах Прионежья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И только поздним вечером еж вернулся в избу. Я окончил ужин, сижу на досуге, покуриваю, по сторонам поглядываю да к лесу прислушиваюсь. Вдруг слышу, будто в траве кто-то семечки шелушит. Вгляделся. Это мой приемыш волочется еле-еле и на своих иглах какую-то тварь несет. Оглядел я его и обомлел. Как же он сумел одолеть такую лесную крысу? Это была водяная крыса, рыжая, продолговатая, брюхастая. Часть, что помягче, порвана. Это мой ежик обедал. Остальную часть на ужин домой приволок. Оставил крысу у корневища березки, а сам к избяным дверям и почал лапками стучать: «Отворите!» Не кричит, а думает. Я ежа в избу пустил, молока дал, а он косо на молоко поглядел и спать в рюкзак пошел. Дрыхал всю ночь и полдня следующего, а потом опять в лес на ремесло пошел. И так каждый день. Гулял, сколько хотел, а домой возвращался. Видно, крепко к деду прижился. На каждый мой крик: «Зазевинка, домой!» — он колобком катился.

Наступили осенние холода. Я пчелиные ульи на зимовку, в надежное место обрядил, а сам в деревню вернулся. Зазевинку с собой принес. В избе на пол его спустил. Моя Авдотья, как увидела того ежа, чуть в обморок не упала, загомонила на меня:

— До старости дожил, а ума не накопил! Зачем такое дерьмо в хоромы приволок? Кинул бы в лесу, и точка.

Я Авдотье отвечаю:

— Несусветная ты женщина, хорошего не понимаешь. Ложись себе спать, утро вечера мудренее.

Больше ничего не сказал. Сам с устатку чайку попил, щей мясных похлебал да вдосталь Зазевинку накормил и спать в запечник уложил. Там ему подстилочку из старого овчинного тулупа сделал. Тепло и мягко, добро и безобидно. Сам после этого на лежанку лег. Авдотья поворчала, поворчала, да видит, что с ней никто не связывается, так утихомирилась, на кровать легла и сразу в храп пустилась. Я тоже круто уснул. Спали в ту ночь мы крепко. Утром разом проснулись. Как только моя Авдотья лампу электрическую включила да свет ее по избе загулял, почала смеяться да ахать:

— Осподи боже мой, милостивый-то ты какой! Гляди-кась, Кирилл да свет Петрович, что наш Зазевинка наделал.

Я посмотрел на пол избы и тоже в восторг пришел. На полу кучка мышей навалена. Я без стеснения стал мышей считать, насчитал больше чертовой дюжины да к Авдотье:

— Это ты всех порасплодила, а мой приемыш Зазевинка их изничтожил. Его не ругать надо, а благодарить, а то и премию вроде лишней порции отварного мяса в сметане выдать.

В тот же день моя Авдотья свою кошку-воровку об угол головой, да в снег выбросила, а ежика полюбила. Так с тех пор Зазевинка и остался с нами. В теплые времена года со мной на пасеку идет, там помогает, а зимой в деревню возвращается, закутное место занимает. Наш ежик всем вам поклоны посылает, да больше трудиться вам желает, а того больше учиться. Сейчас время приспичило научное. Без знаний ни туды ни сюды, ни в поле ни в огороде.

СЛОВО ЛЕСОЛЮБА

Бывали ли в нашем Пятницком сосновом бору? Не бывали. Грустно. Такой бор нельзя пройти сторонкой. Послушайте. Как могу, так об нем и поведаю вам. Есть в том бору светлое озерко и часовенка, а дороги к ним две. Можно пройти из деревни Махачево или из Тудозера, а ежели прямиком, то по Косой тропе. Она выведет как раз к озерку. Стоит там часовенка, заросшая мхом. Но красота ее до сих пор сохранилась, чудесная резьба. Говорят, что ферапонтовские мастера ее строили. Никто, конечно, из нас точно не знает, когда она была построена, но былины о ней до сих пор живут. У нас сказывают, что сотню лет тому назад был большой пожар. Горел Благовещенский монастырь на Андомщине. Монастырь был большой, как наседка среди ощипанных цыплят, стоял он в верховьях реки Андомы. Будто бы из церкви во время пожара вылетели три ангела и, разлетевшись в стороны, каждый сел в заказанное ему богом место. Один ангел с подпаленным крылом не мог дальше улететь и упал на землю около большого, светлого ключа в бору. Поэтому ключ назвали Светлым, а попосля тут вырыли озерко, а сосновый бор назвали Пятницким, так как ангел упал в пятницу. К этой часовенке ежегодно в июльскую пятницу собираются богомольцы для того, чтобы умыться святой водой. Богомольцы сначала искупаются в этом озерке, потом наполнят склянки святой водой и несут их домой для исцеления своих недугов.

От часовенки открывался благодатный вид на Пятницкий сосновый бор. Великаны сосны толпились у безымянного ручья, разливая краски на все четыре стороны. Вершины сосен подпирали небо. По обе стороны ручья в весенний разлив играли косачи, наполняя ложбину и весь бор песенным наигрышем. На гладких черничниках да брусничниках в сосняке густо и красиво щелкали мшаники, выговаривая свое сдвоенное «док-док…», а за перевалом бора, в узком болотце, славили весну журавли.

Теперь же бор ушел с лица земли. Его увели бензопила «Дружба», трактор и автомобиль.

Я первый раз в жизни устал глядеть быстрей, чем устали ноги, когда переходил Пятницкий бор. Я долго прислушивался к говору певчих птиц — и не услышал. Хотелось испить студеной воды в ручейке — и не нашел, вода высохла. Видел я в Пятницком бору около старого искырья стадо муравьев, и по тому, как они бойко работали, я понял, что и они оставляют насиженное место, прокладывают себе путь к полесью. Куда же подевалась живая душа из такого прекрасного места? Так-то, люди добрые. Молчите. Ну что ж. Бог с вами. Потерял Пятницкий бор свою голубую тюбетейку, раздели с него и зеленую шубейку, которая тепло принимала на свою мягкую зыбь путника. Скоро тут не будет ни единой травинки, и наш деревенский скот не пойдет в это проклятое место. Я запомнил тот бор. Он занял в моем сердце положенное место. Когда-то я на подошве срубленной сосны плясал да девкам веселые песни пел. Красивые места были. А что теперь? Тут баньки не построишь, веничка с мягким листиком не возьмешь, помела стряпухам не принесешь. Вот как сделано.

Нынче мы вот рубим лес не топором, а моторной пилой, возим не на коне, а тракторами да автомашинами и все кричим: «Мало! Мало! Даешь лесные угодья! Нам, нашему строительству нужны кубы деловочника, пиловочника, пропсы, тюльки и тому прочее…», а сами не замечаем того, что расход леса поднялся на три головы выше его прихода, а вырубки не засеиваем и ждем, что все само уродится. Мы кричим, что надо взять у природы все, а сами палец о палец не стукнем, чтобы помочь матушке природе вырастить новые леса, да такие благодатные, как был Пятницкий бор. Если и дальше так пойдет, то оставшимся жить на священной земле негде будет тюкнуть топором, негде поохотиться, негде половить рыбу. Так-то, дорогие мои.

Я рассказываю вам это для того, чтобы вы поняли и помогли природе. Прошу вас: не оставляйте детей без зыбки. Не выносите их из колыбели игр в медок-солодок. Пусть в их воображении живут великан-леший в ссоре с бабой-ягой, за то, что она посмела в своей ступе истолочь молодые черемушки да сломать для веника куст смородинника.

Попервоначалу я днями ходил по лесу и, скажу вам, ничего особенного не примечал. Вижу, стоят лесины да покачиваются на ветру. Ну, думаю себе, и пусть с богом качаются. Мне-то какое дело. Сяду, бывало, на кочку иль на пенек, прислушаюсь. Пищат в кронах разные пичужки залетные, долбит дятел, цвикает сорока — ну и пусть, думаю, пищат, долбят и цвикают. Было у меня смолоду какое-то безразличие к лесу. Позже, когда меня мой покоенок батя поставил под березку да говорит: «Ты, Кирька, послушай, как занятно листики лепечут», — я прислушался и диву дался. Правда, такого я еще никогда не слышал. Батя мой и говорит: «Это, дите, к сухой погоде, а ежели листики зашелушатся да почнут жужжать, то к ненастью». Вот с тех лет я и полюбил наш русский лес. Страсть как полюбил.

Ружье у меня все время было, но стрелял я только вовремя и во что положено. Ворон, тех не щадил — это поганая птица, чужие гнезда разоряет.

И еще скажу вам, дорогие мои, остерегайтесь ложношляпных строчков. Не принимайте их за сморчки, которые даже и зимой дают весенний аромат. Строчок не любит ольхи, стесняется осинки, убегает из-под ивняка и рябинника. Ему дай нашу карельскую матушку березку, поющую елочку да корабельную сосенку.

Любите серебристый колокольчик — майский цветок. Этакую прелесть даже наша пчелка и та бережет. Она ни в жизнь на такую красоту не сядет.

Вот так-то, милые мои. Больше баять-то я уже не могу. Устал. Пора отдохнуть и вам и мне.

ТЕ-ТЕ-ТЕ

Почему те, а не эти? Этих я не слыхивал и не видывал, а вот те-те-те доводилось в руках держать и молочком поить. Премилое существо те-те-те, жаль, что слишком большой баловник. Часто в разбой пускается да портит наше крестьянское добро.

Дело было опять же весенней порой и на вечерней зорьке. Вечер в то время был теплый, парным молоком обдавал да ко сну посылал. Но разве пойдешь ко сну в этакий песенный наигрыш, как в наших лесах. Вся птица летит на северные земли в хороводах плясать да детей выводить. Любы всякой птичьей мелюзге наши березовые райки, наши сосновые бора и речной черемушник проседью, кусточки с почками, — это ж для всякой лесной дичины еда, настоящая скатерть-самобранка.

Пришел я под вечерок на Игральную поляночку, чтобы послушать веселую песенку лесного красного куличка. Выбрал удобное место под кудрями березовых крон. Сел на ее главный корень, как на приступочек, осмотрелся. Кругом все поет, играет, посвистывает да трелькает, а в ложбине по-над рекой Ноздрегой куличок плывет, будто сказочный ковер-самолет летит. То вправо заберет, то влево отвернет, то прямо и вниз подастся, а клюв к земле направлен, будто нюхает, а сам поет: «Квор-р-р… Квор-р-р… Квор-р-р… Цвист…»

Вот так плывет, попевает да крылышками легонько помахивает. Я взял того куличка на мушку, а выстрелить забыл, залюбовался. Стал другого поджидать. Знал, что все равно прилетят. Вдруг слышу песню другого куличка. Он больше цвистит, чем кворкает, и все в круги над поляночкой ходит, будто в хоровод подругу заманивает. Я опять взял его на мушку, выстрелил… и мимо… Другой певец помешал. Над моей головой кто-то жалобно заплакал, затекал, а потом, когда я глазами в березку съездил, вижу — падает с лесины птенчик, не велик, да и не мал, так с мой кулак будет, а то и вроде вылупленного цыпленка — не инкубаторского, а всамделишного, из-под настоящей курицы. Цыпленок крылышками бьет, хочет за лесину зацепиться, да не тут-то было. Упал и прямо ко мне в шапку угодил. Шапку я успел подставить для него, как увидел его падающим с лесины. Погладил я того птенчика, а какой он породы, так и не мог в то время узнать. Весь он в ту пору был желтенький, с чуть заметной сединой на грудинке, да на крылышках серенькие полоски с красной отделочкой. Спервоначала я хотел его бросить, да жалко стало. Боялся, что не выживет, а к матушке не попадет, да и могут его за милую душу стервятники сожрать. Положил я ту птичку в рукавичку на мягкий мшаник и домой принес.

— К добру или к худу? — вынимаю из рукавицы я ту птичку и матушке показываю. — С лесины упала, чуть было не зашиблась, да я шапчонку свою вовремя с головы снял и птенчику предпочтение для снижения в нее сделал, да вот — видишь сама — и домой принес.

Мать поглядела птичку, пощупала, погладила и умиленно отвечает:

— Коя желтенькая да с серо-белыми полосками — к добру, а коя черная — к худу. Давай, сынок, ее молочком поить.