Дорога тянулась долго. В кои-то веки снова наступила тёплая погода. Солнце било в глаза и было так жарко, что даже кондиционер в автомобиле плохо справлялся.
Феодор ёрзал на заднем сиденье, то и дело бросая на меня умоляющие взгляды. Его руки были по-прежнему скованы наручниками, пальцы нервно теребили край рубашки.
За окном мелькали придорожные берёзы, их белые стволы сливались в сплошную полосу под монотонное гудение колёс.
— Ваше сиятельство, — наконец, не выдержал он, — я клянусь, верну ожерелье! Пожалуйста, не отправляйте меня в тюрьму. У меня есть знакомые в том ломбарде, есть ребята в антикварных лавках, они помогут…
— Молчи, — оборвал я, не отрываясь от чтения отчёта, который прислала мне Полина. — Твои обещания ничего не стоят.
Он замолчал, но ненадолго. Через несколько минут снова заныл:
— Может, я смогу написать новые картины? Продам их и…
— Твои картины? — я хмыкнул, глянув на Ивана через стекло заднего вида. — Настя говорила, что они не продаются. Да и сам я, когда искал о тебе информацию, в этом убедился.
— Ну… — он покраснел, — публика не понимает моего стиля…
— Публику нужно учить, — резко сказал я, доставая телефон. — Где твои работы? В мастерской я видел только какие-то наброски.
Феодор заёрзал сильнее. Его глаза забегали по салону, словно ища выход. Пальцы вцепились в подлокотник, оставляя вмятины на коже.
— Они… в подвале у друга. На Арбате, — наконец, сознался он. Похоже, что картины были ему действительно дороги.
— Адрес, — потребовал я, уже набирая номер своих гвардейцев. — И имя друга.
Когда художник, запинаясь, назвал данные, я отдал своим бойцам приказ. Коротко и жёстко:
— Заберите всё. Каждую картину, каждый эскиз. Если будет сопротивление — применяйте силу.
Феодор ахнул, схватившись за голову:
— Ваше благородие, зачем вы так? Мой друг безобидный человек, да и нет в картинах такой ценности, чтобы…
— Ты просто не умеешь их продавать, — перебил я, наблюдая, как он съёживается от моего тона. — Через три дня в поместье Зориных пройдёт аукцион. Твои «шедевры» будут представлены как новое слово в искусстве.
— Но… разве кто-то на это купится? — вырвалось у него. Глаза округлились, а брови подскочили и исчезли где-то на затылке. — Это… это же мошенничество!
— Ни в коем случае. Это называется реклама. Молодой художник, связанный с криминалом, чьё уникальное искусство не поняли массы… Чувствуешь, как пахнет незаурядностью и чем-то великосветским?
— А-а… Я… Да, — растерянно ответил Иван-Феодор. Похоже, в этот момент он осознал, что тоже мог бы продавать свои картины подобным образом. Разве что упоминать криминал было бы необязательно.
В любом случае, этот вид заработка был бы гораздо честнее, чем обман влюбчивых молодых аристократок…
— Только учти, что ты ни копейки не получишь, — продолжил я. — Деньги пойдут на выкуп моего ожерелья, а также на компенсацию материального и морального ущерба всем девушкам, которым ты врал.
— Что⁈ — воскликнул Феодор, аж подпрыгнув. — Это нечестно!
Я притормозил и резко развернулся к нему, заставив вжаться в сиденье:
— Ты предпочитаешь тюрьму? Или, может, я должен напомнить, сколько лет тебе светит за кражу фамильных реликвий? Да и вообще… Как думаешь, сколько дворян хотят отрезать тебе голову?
Он затряс головой, примирительно поднимая скованные руки:
— Нет-нет! Я согласен!
— Молодец, — я снова взял телефон, на этот раз набирая номер дворецкого.
Попросил начать подготовку бального зала к выставке-аукциону и разослать приглашения всем значимым московским дворянам. Зорины давно не устраивали приёмов, а здесь будет не просто светский ужин, а нечто уникальное.