Дело Мансурова. Империя и суфизм в Казахской степи: читать начало книги онлайн

Осмотр вещей арестованного, как и личный досмотр, тем не менее привел к обнаружению весьма важных деталей, свидетельствовавших, что Мансуров занимался не только торговой деятельностью. Он имел при себе разные документы (билеты, паспорта), которые позволяли ему передвигаться по территории Российской империи и за ее пределами без каких-либо существенных проблем[180]. Кроме этого, на правой и левой руках Мансурова были замечены разные знаки-татуировки, с наличием которых российские чиновники Казахской степи сталкивались, очевидно, впервые[181]. Показания Мансурова – противоречивые и непоследовательные – еще больше ввели в заблуждение колониальную администрацию. На одном из допросов он представлялся купцом, на других называл себя ишаном и старшим ахуном. Учитывая, что подследственный чуть ли не каждый день менял свои показания, а информация от осведомителей в степи отличалась фрагментарностью и непоследовательностью, чиновники не могли найти объективный подход для распутывания этого дела. Именно поэтому ходом следствия управляли не логика и здравый смысл, а инфантильность и информационная паника. Страхи и фантазии, основанные на слухах, демонизировавших образ среднеазиатского ишана и суфизма в целом, давали почву для разного рода банальных заключений. Так, в одном из рапортов чиновников Кокчетавского внешнего окружного приказа говорилось следующее:

Убежденность, что такого рода объяснения имеют право на существование, обуславливалась непредсказуемым характером развития дальнейших событий. Мансуров не был откровенен и явно избрал выжидательную тактику. Расследование не могло существенно продвинуться. Путаницу вносили не только сбивчивые показания обвиняемого, но и сам порядок следственных мероприятий, с самого начала не отличавшийся системностью – в основном из‑за того, что задействованы были только чиновники внешних казахских окружных приказов. Обладая целым рядом других служебных обязанностей и к тому же представляя интересы своего окружения – местных чиновников, казахов разных родов и родовых подразделений, эти люди часто ограничивались обычной перепиской между разными инстанциями, опорой на слухи и непроверенную информацию, поступавшую от тех или иных осведомителей в степи (кочевых казахов, толмачей, мулл и др.)[183]. В итоге колониальная администрация Западной Сибири (Областное правление Сибирскими казахами, канцелярия генерал-губернатора Западной Сибири) не могла найти ответы на главные вопросы: в чем заключалась суть «нового учения» Мансурова? Какую угрозу оно представляло для империи? Кто еще, кроме влиятельных казахов и местных религиозных кругов, был замешан в этом деле? Кем в действительности был Мансуров? Для того чтобы распутать это дело, по словам военного губернатора Области Сибирских казахов генерал-майора Г. К. фон Фридрихса, требовался «чиновник опытный, знакомый с этим краем, языком и обычаями жителей»[184]. И такая кандидатура вскоре нашлась. Г. Х. фон Фридрихс сам предложил поручить следствие асессору Областного правления Сибирскими казахами Виктору Карловичу Ивашкевичу[185]. Почему выбор пал именно на этого чиновника? Можно ли говорить о том, что Ивашкевич представлял собой колониального эксперта, который обладал инициативой и полномочиями, позволявшими выходить за рамки формальных требований циркуляра и развивать собственные независимые аналитические суждения?[186]

В. К. Ивашкевич происходил из семьи польских дворян. Обучался в крожской гимназии (Виленская губерния). За учреждение тайного общества, названного «Черные братья»[187], Ивашкевич вместе с Я. В. Виткевичем, Т. Заном, А. Песляком и другими поляками был лишен дворянства и в 1824 году определен рядовым без права выслуги в один из батальонов Отдельного Оренбургского корпуса[188]. Последующие события демонстрируют неожиданный поворот в судьбе юных борцов с самодержавием. Если многие из участников крожского заговора не выдержали испытание солдатчиной (покончили жизнь самоубийством, сошли с ума или спились), то Ивашкевич вместе со своим другом Виткевичем получают второй шанс. Виткевич осваивает ряд восточных языков (казахский, татарский, персидский, арабский). На его способности быстро обращает внимание колониальная администрация, и он становится любимцем самого В. А. Перовского, назначенного оренбургским военным губернатором в 1833 году. В итоге Виткевичу, государственному преступнику, чудом избежавшему смертной казни, поручаются задания чрезвычайной важности. Одно из них – дипломатическая миссия в Афганистан в 1837–1838 годах. Цель этого деликатного поручения заключалась в необходимости добиться усиления влияния Российской империи в этом регионе и ослабить тем самым позиции Британской империи[189].

Взлет Ивашкевича не был таким стремительным. Он так же, как и его друг, осваивает местные языки, в особенности казахский; его часто командируют в степь для урегулирования различных межродовых противоречий[190]. В 1830 году Ивашкевич производится в унтер-офицеры, а в 1835 году становится прапорщиком. В 1842 году он назначен адъютантом к начальнику штаба Отдельного Сибирского корпуса генерал-майору А. А. Жемчужникову. 15 января 1844 года за отличную службу Ивашкевич награжден орденом Святого Станислава III степени. 1 мая 1845 года он определен чиновником особых поручений при пограничном начальнике сибирских казахов, а с 25 сентября 1854 года получает должность асессора Областного правления Сибирскими казахами[191].

Занимая различные позиции (чиновник особых поручений, асессор) в администрации по управлению казахами сибирского ведомства, Ивашкевич выполняет важные поручения: производит перепись населения и имущества казахских родов, участвует в церемонии принятия российского подданства отдельными казахскими родами Старшего жуза, расследует исковые дела между ташкентцами, бухарцами и казахами и т. д.[192] Щепетильность и внимательность, которые Ивашкевич демонстрирует в ходе исполнения своих обязанностей, формируют среди казахов представление о нем как о добром и справедливом чиновнике. Вот характерный пассаж:

Значение этих слов можно объяснить с разных точек зрения. С одной стороны, чиновники, производившие перепись населения и имущества, часто искажали данные, что в итоге приводило к непомерно высокому налогу[194]. С другой стороны, следует понимать, что этот текст был создан близким другом Ивашкевича другим ссыльным поляком Адольфом Янушкевичем, которого тяготила служба в имперской администрации: всю свою жизнь он мечтал вернуться в свои родные края[195]. Идеализация образа Ивашкевича служила ему средством обличения колониальных порядков и критики имперской бюрократической системы в целом.

Рассматривая Ивашкевича через призму разных источников, мы понимаем, что его жизнь не протекала по какому-то одному сценарию. Имея определенные принципы, он в то же время был органичной частью колониальной системы, использовал ее слабости и перегибы в качестве ресурса для достижения собственных материальных и карьерных выгод. Так, в 1839–1847 годах получило резонанс дело о самовольном выпасе скота поручиком Ивашкевичем на землях, принадлежавших оренбургскому казачьему войску. В ходе следствия выяснилось, что этот чиновник владел большим табуном скота, значительная часть которого была оформлена по бумагам как казенная (66 голов лошадей своих и 81 казенная). Для выпаса этого поголовья Ивашкевич нанял казахских пастухов, которые, используя поддельные документы, свободно перегоняли животных через Орскую крепость[196]. Это дело, наложившее несколько негативный отпечаток на репутацию Ивашкевича, тем не менее не сыграло какой-то драматической роли в его последующей судьбе, хотя, возможно, и заставило покинуть Оренбург и перебраться в Омск.

Получив предписание заняться делом Мансурова, Ивашкевич тут же отправился в Казахскую степь и начал следствие с опроса казахов, которые, по данным имперских чиновников, контактировали с человеком, выдававшим себя за ташкентского купца и ишана[197]. Изучив свидетельские показания, а также дела лиц, содержавшихся под арестом по подозрению в том, что они замешаны в «каких-то тайных и вредных сношениях» с Мансуровым[198], асессор пришел к неожиданным для колониальной администрации Западной Сибири выводам. Многих фигурантов этого дела – таких, как бухарец Абдул-Мумин, казахи Кокчетавского округа Бекходжа и Давлет и в особенности ахун города Петропавловска Сираджэтдин Сейфуллин, которого власти признавали «неблагонадежным, изобличенным в разных противозаконных поступках», – Ивашкевич предложил освободить, так как вина их не доказана[199]. Подобного рода заявление вызвало возмущение со стороны Г. Х. Гасфорта. Дело Мансурова, связанное с совершением непонятных религиозных практик и необыкновенной популярностью ишана среди кочевников, интерпретировалось генерал-губернатором не иначе как проявление «религиозного фанатизма» и угроза активизации антиколониальных протестов в Казахской степи. Признание другой точки зрения, сводящейся к тому, что насаждаемая политическая риторика о суфизме только запутывает следствие, могло обнажить тот факт, что невежество чиновников значительно ослабляет колониальное управление. В итоге важную роль сыграла административная инерция. Используя свое служебное положение, Гасфорт наложил очень жесткую резолюцию на заключение Ивашкевича: «…я отношу это ходатайство к видимому лицеприятию и покровительству преступнику»[200].

Разногласия между Гасфортом и его подчиненным асессором Ивашкевичем демонстрировали не только то, что система колониального управления окраинами была несбалансированной. Такого же рода истории или противостояния между чиновниками разных рангов мы обнаруживаем и в Оренбурге[201]. Интеллектуальный кругозор, знание местных особенностей, опыт многолетней службы, определенные служебные прерогативы и преимущества (например, статус чингизида, должность переводчика или чиновника особых поручений), амбиции и карьерные планы позволяли чиновникам адаптироваться к разным бюрократическим противоречиям и находить возможности для реализации собственных идей и подходов к местному управлению. За время своей многолетней службы Ивашкевич часто сталкивался в степи с разными ишанами, пирами, ходжами, и оценка их деятельности, как и характер предпринимаемых им мер, не была продиктована какой-то определенной принципиальной позицией, как это может показаться из дела Мансурова. Наоборот: он ориентировался скорее на специфику конкретной ситуации и избирал тот подход для урегулирования беспорядков, который представлялся наиболее разумным и оптимальным как для самой колониальной администрации, так и для местных сообществ. Так, производя опись скота у казахов Аягузского округа в 1846 году, А. Янушкевич и его спутник Ивашкевич стали свидетелями и участниками одной необычной истории. В этом округе жил некий ходжа[202], который по разрешению местного старшего султана исполнял разные религиозные обряды: читал молитвы, раздавал священные талисманы, совершал чудеса. Тем временем из Ташкента пришли два ишана, которые стали оспаривать авторитет и влияние старого ходжи. Сложившийся конфликт привлек внимание общества и властей. Ивашкевич приказал взять двух новых ишанов под арест «как практиковавших без позволения местных властей и виновных в нанесении обиды старому ходже». В дальнейшем это дело было отдано на расследование казахским чиновникам[203]. Эта история, если вынести за рамки некоторые преувеличения и завораживающую экзотическую манеру рассказчика, не отражает, на наш взгляд, противоречивость фигуры самого Ивашкевича и его окружения. Очевидно, что чиновники по управлению казахами сибирского ведомства, не имея определенных инструкций по поводу того, как поступать с подобными лицами – ишанами и ходжами (по крайней мере, вплоть до 1848 года), действовали прагматично и избирательно, открывая тем самым широкий простор для реализации разных инициатив. Стереотипы вокруг образов ишанов, шейхов и дервишей, конечно, играли важную роль в такого рода поступках, легитимируя колониальное насилие. Однако конъюнктура середины 1840‑х годов имела некоторые отличия от обстоятельств, приведших к возникновению дела Мансурова: продвижение империи к границам среднеазиатских ханств и военные столкновения с кокандцами и хивинцами не носили в это время такого интенсивного характера, как в 1850–1860‑е годы. Принимая решение арестовать «новых ишанов», Ивашкевич, очевидно, не стремился придать этой истории ту политическую значимость, которая заслуживала бы внимания его начальства в Омске – и тем более в Санкт-Петербурге. Для него это была хоть и необычная по своему характеру, но все же локальная конфликтная ситуация, урегулирование которой должно было восстановить баланс отношений в местном обществе.

В случае Мансурова Ивашкевич поступил, как мы видим, вопреки существовавшему ажиотажу вокруг суфизма. Он не стал делать поспешных и политически мотивированных выводов. Здравый смысл и прагматизм сыграли здесь такую же определяющую роль, как и в событиях 1846 года. Опыт многолетней службы в Казахской степи и понимание обычаев и традиций местного населения убеждали Ивашкевича высказывать более взвешенные и умеренные мнения по поводу вмешательства государства в религиозную жизнь кочевников. Этот подход значительно отличался от мер, которые предлагали Г. Х. Гасфорт и исполняющий обязанности военного губернатора Области Сибирских казахов К. К. Гутковский: те настаивали на необходимости отдельных репрессивных действий по отношению к исламу. Например, они выступали за ограничение влияния татарских и среднеазиатских мулл на казахов, не сомневаясь, что эти «фанатичные» религиозные деятели сеют беспорядки и раздоры в степи[204]. Хотя Ивашкевич и не составил какой-то специальной записки по реформированию мусульманских институтов у казахов, тем не менее его поступки и выводы в отношении некоторых дел позволяют говорить, что он не сомневался в целесообразности сохранения должности указных мулл – а следовательно, и той системы регулирования ислама, которая сложилась в конце XVIII – первой половине XIX века. Кроме дела Мансурова Ивашкевич привлекался в качестве эксперта и по другим делам, связанным с исламом. Так, в 1854 году он привел весомые аргументы, чтобы доказать лояльность и служебную исполнительность указного муллы Кокчетавского округа Кенжебулата Айбарова, который подозревался в разных злоупотреблениях и связях с Мансуровым[205].

Разногласия между представителями колониальной администрации и противоречивые взгляды на порядок управления исламом не оказали серьезного влияния на ход дальнейшего следствия. Генерал-губернатор Западной Сибири и другие высокопоставленные чиновники понимали, что опыт Ивашкевича может быть использован не только для уточнения некоторых деталей, касающихся ислама и казахской культуры: его умение ориентироваться в перипетиях бюрократической рутины было не менее значимо. Дальнейшие события показали, что дело Мансурова относилось к более широкому спектру имперских проблем, а не только к тем, которые попыталась сформулировать региональная администрация Западной Сибири, – распространение «нового учения» среди казахов и угроза антиколониального движения. Одна из таких проблем, которая имела глобальную политическую значимость, – это мобильность мусульман и многообразие способов, с помощью которых такие люди, как Мансуров, преодолевали различные институциональные ограничения, реализовывали собственные интересы и осуществляли связь со своими единоверцами по всему миру. Масштаб следственных мероприятий, учитывая эти особенности, приобретал совершенно иной размах и требовал привлечения новых ресурсов и эффективного взаимодействия между разными региональными и правительственными инстанциями (губернаторами, полицией, МВД, МИД, Военным министерством, ОМДС и другими институтами).

Продолжая распутывать паутину, образовавшуюся вокруг этого сложного дела, Ивашкевич смог более обстоятельно, чем его сослуживцы, взглянуть на проблему легальности Мансурова в мусульманских сообществах и поставить некоторые новые вопросы. В ходе следствия удалось выяснить, что Мансуров именовал себя не только ишаном и старшим ахуном, но и ходжой[206]. Как мы уже заметили, термин «ходжа» широко использовался российской колониальной администрации в различных смыслах. С одной стороны, он получал нейтральную оценку, потому что некоторые представители этой группы пользовались особыми привилегиями среди казахов и к тому же смогли найти общий язык с колониальной администрацией и занять различные должности в системе местного управления. С другой стороны, понятие «ходжа» приобретало и другую, более злободневную с политической точки зрения интерпретацию: некоторые чиновники часто ассоциировали ходжей с ишанами и представителями суфийских орденов, проживавших на территории среднеазиатских ханств и распространявших свое опасное в политическом отношении влияние на казахов. Именно поэтому Ивашкевичем совершенно справедливо был поставлен вопрос: на что рассчитывал Мансуров, называя себя ходжой?

Попытки Ивашкевича убедить Г. Х. Гасфорта внимательнее проанализировать влияние религиозного статуса Мансурова на казахов не произвели должного эффекта. Генерал-губернатор по-прежнему оставался в плену своих иллюзий и недоумевал, почему влиятельные казахские чингизиды, представители привилегированного сословия торе – старший султан Кокчетавского округа Абулхаир Габбасов и старший султан Акмолинского округа Арслан Худаймендин – приложили свои печати (тамги. – П. Ш., П. С.) к родословной (суфийская сильсиля. – П. Ш., П. С.) какого-то «бродяги и лжеучителя Мансурова»[207].

Столкнувшись с такими трудностями, Ивашкевич не стал в дальнейшем акцентировать внимание своего начальства на религиозном статусе Мансурова. Он сосредоточился на решении другого вопроса: идентификации личности ишана. В ходе обыска у Мансурова были изъяты разные бумаги, которые давали ему право передвигаться по территории Российской империи и за ее пределами. Примечательно при этом, что в этих документах он именовал себя то бухарцем, то ташкентцем, то казахом, то кокандцем или же казанским татарином. Так, отправляясь в хадж в Мекку и Медину в 1853 году, Мансуров имел на руках специальный паспорт (выдававшийся паломникам), который давал ему право свободно передвигаться по территории Российской империи. В этом документе было отмечено, что его владелец был кокандским подданным. Однако из Одессы Мансуров следовал в Османскую империю уже по другому документу – билету, показывающему, что он казанский татарин. Особой интерес представляет здесь и другое обстоятельство: направляясь в Мекку через Аравию, человек, скрывавший свои настоящее имя и происхождение, был ограблен арабами (то есть бедуинами-кочевниками). Случившиеся трудности вынудили Мансурова обратиться за помощью не к бухарскому эмиру или к турецким властям, а в МИД[208]. Подобное обращение могло быть вполне естественным, если бы он был российским подданным: они обладали на османской территории экстерриториальными правами[209] и дипломатической защитой[210]. Тем не менее в этом документе он именовал себя подданным Кокандского ханства[211]. Так кем же в действительности был Мансуров и почему он с такой легкостью манипулировал людьми и институтами? Ивашкевичу удалось выяснить, что человек, объявивший себя после ареста ташкентским купцом, был казанским татарином Минликулом Ермухаметевым. По свидетельству его собственного брата Рахимкула Ермухаметева, Минликул оставил родные края в 1844 году, имея на руках полугодовой паспорт[212]. Затем он отправился в Бухару, где стал последователем влиятельного суфийского деятеля Мухаммада Халифы Хусейна[213]. На родину этот человек больше не возвращался, попав таким образом в категорию беглых татар. В этом плане чрезвычайно примечательно, что для российской администрации этот уроженец Казанской губернии был Мухаммадом Шарифом Мансуровым, а среди татар и казахов он был больше известен под именем ишана Минликула[214].

Казахский групповой портрет. Дагеротип Ю. Венингера, конец 1840‑х годов. Источник: Russia’s Unknown Orient: Orientalist Painting 1850–1920 / Ed. by Patty Wageman and Inessa Kouteinikova. Groningen: Groninger Museum; Rotterdam: Nai Publishers., 2010. P. 64

На протяжении нескольких лет Мансурову удавалось скрывать свое настоящее имя и свободно передвигаться по территории Российской империи. Нет сомнений, что он прекрасно ориентировался в особенностях имперского управления и колониальной системе знаний в целом, манипулировал слабостями бюрократической системы и умело маневрировал между чиновниками разных ведомств. Этот случай, конечно, не был экстраординарным. Российское законодательство и система контроля над мусульманами в середине XIX века оставляли множество лазеек и нюансов, подрывавших гегемонию колониального управления. Особенно это касалось хаджа: многие паломники покидали пределы Российской империи, даже не имея паспортов; другие покупали фальшивые паспорта или давали взятки чиновникам. По мнению Айлин Кейн, подобного рода просчеты были связаны с тем, что государство стремилось покровительствовать хаджу и использовать его в качестве механизма имперской интеграции и экспансии[215]. Однако во всем этом, на наш взгляд, существует и другое важное обстоятельство: такие люди, как Мансуров, используя несовершенство имперского законодательства и колониального управления в целом, упрочивали собственное влияние среди мусульман и к тому же извлекали значимые материальные выгоды из своей разнообразной деятельности. Так, в одних случаях ишан предъявлял на таможне документы купца второй гильдии, что давало ему право на торговлю во внутренних губерниях империи, в других – называл себя бухарцем или ташкентцем, реализуя товары только в пределах Казахской степи[216]. Другим значимым властным инструментом было стремление породниться с казахской родо-племенной верхушкой, видные представители которой занимали различные должности в системе колониального управления. В ходе следствия выяснилось, что в 1849 году Мансуров увез из Акмолинского округа в Ташкент двух жен – дочерей почетных казахов, угнал большое количество скота (как результат его миссионерской деятельности) и взял с собой около десяти казахов – последователей своего учения[217].

Следственные материалы, представленные Ивашкевичем, практически полностью проигнорировали актуальную для этого времени проблему политических угроз, связанных с влиянием исламских религиозных деятелей на казахов и совершением непонятных религиозных практик, распространяемых в степи. Асессор, напротив, пытался привлечь внимание властей к другим, более существенным, на его взгляд, вопросам: несовершенству имперского законодательства и региональной системы управления в целом. Однако власти не прислушались к этому мнению, и следствие по делу Мансурова продолжилось уже без участия В. К. Ивашкевича. На подобного рода решение, конечно, могли оказать влияние разные факторы, в том числе интриги среди администрации и, как следствие, существенные кадровые перестановки. В мае 1855 года вместо лояльного Г. К. фон Фридрихса исполняющим обязанности военного губернатора Области Сибирских казахов становится подполковник К. К. Гутковский, в целом разделявший взгляды Г. Х. Гасфорта по поводу ограничения деятельности татарских и среднеазиатских мулл и ишанов в Казахской степи[218]. Так или иначе, опыт и заслуги Ивашкевича не позволили властям пренебречь его услугами в ходе разбирательств по другим важным делам, требовавшим особой тщательности и высокого профессионализма. Так, в 1864 году Ивашкевич был командирован для разбора взаимных претензий оренбургских и сибирских казахов. Профессионализм чиновника был должным образом поощрен начальством: в 1859 году он был произведен в надворные советники, а в 1861 году получил чин коллежского советника[219].

Случай Ивашкевича, на наш взгляд, наглядно демонстрирует, что политика империи по отношению к исламу в Казахской степи не была последовательной. С одной стороны, существовало намерение ограничить сферу деятельности исламских институтов, татарских мулл и среднеазиатских ишанов в Казахской степи. Проводниками этой идеи были Гасфорт, Гутковский и – в более радикальной форме – их подчиненный Ч. Ч. Валиханов[220]. Однако каждый из них представлял эту проблему по-своему. Для Гасфорта она имела стратегическое значение, обусловленное активизацией имперского продвижения вглубь Средней Азии. Сталкиваясь с целым рядом других вопросов, связанных с важнейшими государственными интересами – развитием торговли и предпринимательства, этот чиновник готов был умерить пыл своих исламофобских заявлений и поддержать строительство мусульманских мечетей, благоустройство кладбищ и пр. Для Валиханова и Гутковского такая сдержанность и гибкость были скорее исключением, чем нормой[221]. Как мы увидим в главе 4, ситуация с Мансуровым представляла для них прекрасную возможность обсудить необходимость внутренних реформ в Казахской степи в 1860‑е годы – изъятие казахов из ведомства ОМДС, упразднение института указных мулл. С этой точки зрения Валиханов более последовательно, чем Гасфорт, развивал идею негативного влияния татарских мулл на казахов.

С другой же стороны, колониальные знания об исламе и суфизме не носили целостного характера. Именно поэтому следствие с самого начала развивалось по стихийному сценарию. Не имея возможности и времени, чтобы тщательно проверить разный набор информации, Гасфорт и другие высокопоставленные чиновники основывали свои выводы и репрессивные действия на совокупности слухов, подозрений, показаниях и донесениях колониальных посредников, которые использовали политическую конъюнктуру для продвижения собственных интересов – таких, как карьерный рост, борьба за власть и ресурсы среди казахских кочевых обществ и т. д. Так как к делу было приковано внимание самого царя, а его ход контролировало МВД, необходимо было проанализировать разные данные и на основе этого выстроить убедительную и логичную систему доказательств, свидетельствующую, что Мансуров и его «учение» представляют собой проблему экстраординарной значимости. Уверенность в том, что Ивашкевич справится с этой задачей, постепенно стала ослабевать. Чиновник не только поставил под сомнение подозрения своего начальства о политической опасности «нового магометанского учения», но и подверг осторожной и сдержанной критике методы колониального управления: несогласованность действий между разными уровнями административного аппарата, опору на мнения и сведения ненадежных информаторов и, наконец, необоснованные репрессии по отношению к мусульманским религиозным деятелям.

Дело Мансурова и беспрецедентный политический характер, который придали ему колониальные власти, конечно, не являются свидетельством того, что в середине XIX века произошел резкий сдвиг в восприятии суфизма в Казахской степи и кардинальное изменение государственной политики по отношению к исламу в целом. Риторика об опасности «новых учений», которые противоречат ортодоксальному исламу, о харизматических религиозных лидерах (ишанах, шейхах, дервишах), способных сплотить мусульман и организовать выступления против имперского порядка, непонятных обрядах и суевериях существовала по крайней мере уже во второй половине XVIII века. Она получила широкое распространение в различных регионах Российской империи: на Северном Кавказе, в Волго-Уральских землях, Казахской степи, центральных губерниях. История Мансурова и характер следственных мероприятий не способствовали формированию нового знания о том, что представляет собой суфизм в определенном региональном контексте. Мы убедились, что Гасфорт, участвовавший в военных действиях против имама Шамиля, без особых проблем экстраполировал свои кавказские стереотипы об угрозах мюридизма и масштабного антиколониального движения на ситуацию в Казахской степи. Именно поэтому на первом этапе следствия слухи и набор фрагментарной информации стали для него достаточным основанием, чтобы организовать крупное следствие и, более того, убедить петербургские власти, что его подозрения действительно имеют под собой реальную почву. Контекст, связанный с продвижением Российской империи вглубь Средней Азии, и геополитическая нестабильность по всему периметру юго-восточных рубежей империи сыграли здесь определяющую роль.

Организовать следствие и убедить руководство в его целесообразности – это только одна сторона дела. Другая состояла в том, что ни Гасфорт, ни его подчиненные не могли, конечно, предвидеть последствий и драматических поворотов, к которым может привести эта история. Уже тот факт, что разные колониальные чиновники – Очасальский и Ивашкевич – сформировали свою точку зрения на это дело и тем самым поставили под сомнение ключевые выводы своего руководителя, говорит нам о том, что человеческий фактор и несбалансированность бюрократической системы играли очень важную роль. Генерал-губернатор вынужден был отменять некоторые из своих прежних распоряжений или, используя свое положение и влияние, выдавать желаемое за действительное: настаивать на своих абсурдных решениях, требуя от подчиненных новых отчетов и бумаг. Большую роль здесь, конечно, играли ответственность и обязательства, которые вольно и невольно каждый из чиновников взвалил на себя. Если на позицию Очасальского сильное влияние оказывали его отношения с казахами Кокчетавского внешнего окружного приказа, а не карьерные риски, то действия Ивашкевича обуславливались несколькими факторами. Он не воспринимал себя только в качестве чиновника, инициатива которого ограничена инструкциями и циркулярами начальства. Играя важную роль в реализации имперских проектов самой широкой значимости и совершая поездки по обширной территории Казахской степи, Ивашкевич мог представлять особое мнение (как чиновник особых поручений) и воспринимать себя в качестве посредника, способного быстро оценивать ситуацию и принимать самостоятельные решения для урегулирования местных противоречий. С этой точки зрения нет ничего удивительного в том, что он не нашел убедительными выводы своего руководства о политическом характере деятельности Мансурова и его сторонников. Это не была, как может показаться читателю, альтернативная повестка, связанная с симпатиями к исламу, – просто подход Ивашкевича указывал на то, что информационная паника ослабляет имперское управление и серьезно дестабилизирует ситуацию в степи: некоторые мусульмане, как, впрочем, и русские чиновники, используют дело Мансурова в качестве ресурса для интриг и борьбы за власть в своих сообществах. Хотя многие выводы чиновника были проигнорированы и даже вызвали нарекания, они заставили задуматься о более серьезном отношении к этому делу, не ограничивающемся только опросом подозреваемых, свидетелей и накоплением разных сведений и слухов, поступавших из Казахской степи. Гасфорт решил, что необходимо собрать более убедительные улики, основанные на изучении разных бумаг и рукописей на восточных языках, изъятых у Мансурова. Новый этап следственных мероприятий предполагал расширение круга колониальных экспертов и привлечение прежде всего людей, хорошо знакомых с мусульманской книжной культурой и рукописной традицией.

Глава 3

Трудности перевода и/или разная агентность[222]

«Увлекает народ какими-то сделанными у него на руках изображениями»: новая имперская химера и/или бесполезная экспертиза

Осмотр личных вещей Мансурова привел к обнаружению определенного количества рукописей, писем и книг на разных восточных языках[223]. К тому же на его руках были найдены различные татуировки, слухи о магической силе которых уже некоторое время будоражили сознание колониальной администрации. Для того чтобы разобраться с содержанием всей этой информации и определить ее отношение к тем подозрениям, которые складывались у местных и петербургских чиновников (распространение «нового магометанского учения», разжигание «религиозного фанатизма», организация антиколониальных выступлений мусульман), требовалось задействовать широкий круг специалистов, владевших восточными языками, а также людей, разбиравшихся в особенностях мусульманской культуры и книжной традиции. К такого рода экспертам относились переводчики, востоковеды, мусульманские ученые (‘алим) и члены ОМДС.

Мистификация образа Мансурова усиливалась благодаря развитию представлений о том, что его популярность среди казахов зависит от умения совершать какие-то тайные обряды, суть которых интерпретировалась разнообразно. Так, например, считалось, что «тот, кого он (Мансуров. – П. Ш., П. С.) привлечет в свою веру и подаст руку (с изображениями на ней), должен был делать то же, что он, целый год, после чего делался святым»[224]. Этот ритуал, представляющий собой процедуру посвящения в суфизме[225], как видим, был весьма превратно истолкован чиновниками Западной Сибири. Не разбираясь в особенностях исламской религии, имперская бюрократия порой неосознанно экстраполировала свои представления о тайных обществах, сектах, мистических обрядах, почерпнутых из истории христианства (через систему образования, семейное воспитание, печать), на местную действительность. Этот понятийный аппарат («вредная секта», «лжесвятой», «религиозный раскол» и пр.), очень тенденциозный и конструктивистский, использовался по отношению к исламу на всем протяжении имперского периода[226]. Поэтому не стоит удивляться, что власти проявляли чрезмерный интерес к изображениям на теле Мансурова еще до его ареста. Татуировки становились для администрации – как, впрочем, и ряд обрядов, которые совершали суфии, – атрибутом таинственной угрозы и «религиозного фанатизма». Именно поэтому в ходе следствия по делу Мансурова поиску изображений и знаков на теле мусульман уделялось особое внимание[227]. Всех мусульман, задержанных в Казахской степи по подозрению к принадлежности к каким-то «новым учениям», так или иначе проверяли на наличие разного рода татуировок[228].

Интригу, сложившуюся вокруг «таинственных знаков», власти попытались прояснить несколькими способами. Прежде всего, предстояло допросить самого Мансурова и лиц, задержанных вместе с ним. В своих показаниях ишан заявил, что знак на его правой руке, содержащий надписи на татарском языке и изображение мечети с одним минаретом, свидетельствует о том, что он удостоился звания ишана (что, по мнению самого Мансурова, равнозначно понятию старший ахун[229]. – П. Ш., П. С.), когда был в Мекке и Иерусалиме[230]. Переводчик Главного управления Западной Сибири Гисамэтдин Габбасов-Шахмаев, привлеченный для расшифровки значения этих татуировок, был склонен к тому, чтобы подтвердить эту версию. Он сообщал, что надпись под рисунком на правой руке ишана содержит имена святых Елисея и Илии— библейских пророков, которые особо почитаются в христианстве и иудаизме[231].

Изображение на правой руке Мансурова. ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Ф. 3644. Л. 147

Такое объяснение вряд ли можно назвать убедительным по нескольким причинам. Конечно, у нас не должен вызывать удивление тот факт, что имена библейских пророков фигурируют на фоне мусульманской мечети. В исламской религиозной традиции Илия (Ильяс, Элиша)[232] и Елисей (Альяс) также пользуются особым почтением. Их захоронения, расположенные в разных частях Османской империи и современного Ближнего и Среднего Востока, всегда были объектом паломничества мусульман[233]. Мансуров не стал разъяснять следствию эти детали, пытаясь заставить чиновников поверить в то, что речь идет исключительно о почитании христианских святынь и такая деятельность имеет прямое отношение к имперской лояльности как таковой[234]. Конечно, этот аргумент был связан с особенностями контекста, в котором оказался арестованный. В другой ситуации Мансуров, скорее всего, не придал бы таким действиям значения, определяющего его поступки в качестве имперского субъекта. Разумеется, власти не ограничились показаниями ишана. Допрос других людей, так называемых учеников Мансурова, показал, что их наставник использовал разные стратегии для того, чтобы запутать следствие. Подследственные без колебаний признали, что изображение на руке ишана (на правой руке) имелось уже до его поездки в Мекку, Медину и Иерусалим, «каковое они почитали сверхъестественным даром от Всевышнего Бога»[235].

[180] ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 125–139.

[181] Российские власти, как показывает ряд источников, часто проверяли задержанных мусульман на предмет наличия клейма или специальных знаков, свидетельствовавших, что те уже имели проблемы с законом или были беглыми каторжниками. См.: ОГАОО. Ф. 6. Оп. 10. Д. 4218: «О задержании за бродяжничество узбека Ниязова» (1834). Л. 1–7; Д. 4219: «О запрещении дервишам азиатских стран на выезд в Россию» (1834–1836). Л. 1–56.

[183] Профессиональные качества таких осведомителей описал, в частности, чиновник Пограничного управления Сибирскими казахами Адольф Янушкевич, который регулярно выезжал в степь для проведения переписей населения: «Он (толмач. – П. Ш., П. С.) больше думает о своих барышах, взятках за кое-как написанную бумажку, порой даже против их интересов (казахов. – П. Ш., П. С.), что, впрочем, часто бывает вовсе не по злой воле, а только из‑за недостаточного знания толмачами киргизского языка». См.: Янушкевич А. Путешествие в Казахскую степь. С. 233.

[184] ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 75.

[185] Там же.

[186] Интересный анализ деятельности ссыльных поляков в Казахской степи и на Кавказе делает Кертис Мерфи. Не сомневаясь, что многие из них стремились к успешной карьере в Российской империи, исследователь предлагает также рассматривать их в качестве ориенталистов, экспертное мнение которых сыграло значительную роль в реализации колониальной политики. См.: Murphy C. Involuntary Orientalists: Polish Exiles and Adventures as Observers of the Kazakh Steppe and the Caucasus // The World Beyond the West: Perspectives from Eastern Europe / Ed. by M. Kalczewiak, M. Kozlowska. Berghahn Books, 2022. P. 44–94.

[187] «Черные братья» писали разные стихи и прокламации, призывавшие к независимости Польши и требовавшие принятия конституции. См.: Рудницкий А. Ю. Виткевич. Бунтарь. Солдат империи. СПб.: Алетейя, 2019. С. 17–19.

[188] Там же. С. 19; ЦГА РК. Ф. 374. Оп. 1. Д. 2822: «Формулярные списки о службе чиновников Пограничного управления Сибирскими киргизами». Л. 27 об.

[189] Рудницкий А. Ю. Виткевич. Бунтарь. Солдат империи. С. 60–65.

[190] Янушкевич А. Путешествие в Казахскую степь. С. 50–52, 175; Матвиевская Г. П., Зубова И. К. В. И. Даль в Оренбурге. Оренбург: ООО «Оренбургское книжное издательство», 2007. С. 424.

[191] ЦГА РК. Ф. 374. Оп. 1. Д. 2822. Л. 36–39.

[192] Янушкевич А. Путешествие в Казахскую степь. С. 79–81, 194–195; ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 401.

[194] Примечательно, что казахи сибирского ведомства, в отличие от оренбургского, все еще платили ясак. См.: Валиханов Ч. Ч. Отрывок из письма к издателю // Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Алма-Ата: Главная редакция Казахской советской энциклопедии, 1985. Т. 4. C. 381.

[195] Жыцьцё Адольфа Янушкевіча і яго Лісты з кіргіскіх стэпаў / Пер. з пол., прадм. i камэнт. Г. Суднiк-Матусэвiч. Мiнск: Медисонт, 2008. Т. 1. Л. 145–150.

[196] ОГАОО. Ф. 6. Оп. 10. Д. 5027. Л. 1–2, 5–7.

[197] ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 118–119, 123.

[198] Там же. Л. 80 об. – 81.

[199] ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 125, 131.

[200] Там же. Л. 145 об.

[201] Сартори П., Шаблей П. Эксперименты империи. С. 124–137.

[202] Как следует из текста, русские чиновники в этот период не проводили принципиальных различий между ходжами и ишанами.

[203] Янушкевич А. Путешествие в Казахскую степь. С. 216–217.

[204] Достаточно характерная риторика для колониальной администрации этого времени (1850‑е годы) – не только Западной Сибири, но и Оренбурга. Тем не менее она не привела к каким-то радикальным последствиям. Комплексные реформы, направленные на ограничение деятельности мусульманских институтов в Казахской степи, будут осуществлены только в 1868 году. См.: Шаблей П. С. Оренбургское магометанское духовное собрание в общественно-политической и религиозной жизни населения казахских Степных областей (1788–1868 гг.). Дис. … канд. ист. наук. Челябинск, 2013. С. 195–214. См. подробнее о взглядах Гасфорта и Гутковского на ислам: РГИА. Ф. 1265. Оп. 5. Д. 233: «Отчет генерал-губернатора Западной Сибири за 1855 г.». Л. 10–11; Д. 111: «Отчет военного губернатора области Сибирских киргизов за 1855 г.». Л. 13–14.

[205] ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 1443. Л. 198.

[206] ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 57.

[207] Там же. Л. 83.

[208] ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 136–138.

[209] Как показывают недавние исследования, это право, основанное на том, что мусульмане могли надеяться в случае каких-то проблем на организационную и финансовую помощь со стороны властей Российской империи, действовало ограниченно. См.: Can L. Spiritual Subjects: Central Asian Pilgrims and the Ottoman Hajj at the End of Empire. Stanford: Stanford University Press, 2020. Р. 112–114.

[210] Кейн А. Российский хадж. С. 33.

[211] ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 137.

[212] Там же. Л. 437–438.

[213] Там же. Л. 70–71.

[214] Статус Мансурова в качестве ишана и его влияние на казахов не являются изобретением имперских чиновников, как может показаться при чтении соответствующих источников. Так, муфтий Духовного управления мусульман Внутренней России и Сибири, известный мусульманский ученый начала ХX века Галимджан Баруди отмечал, что ишан Минликул пользовался большой популярностью среди мусульман Казахской степи и даже выпускал собственные фетвы. См.: Баруди Г. Кызылъяр сәфәре. Б. 88.

[215] Кейн А. Российский хадж. С. 15–16, 93, 99.

[216] ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 135. Как показывают исследователи, в первой половине XIX века торговые отношения Российской империи со среднеазиатскими государствами развивались на фоне некоторых проблем. Из-за того, что русские торговцы платили более высокие пошлины, отправляясь в Среднюю Азию, власти неоднократно инициировали вопрос об ограничении доступа бухарским и ташкентским купцам на внутренние ярмарки империи (Ирбитская, Макарьевская и др.). В 1826 году среднеазиатским купцам, к примеру, была разрешена оптовая торговля на этих ярмарках при условии, что они будут платить гильдейские подати и получать такие же купеческие свидетельства, как и русские торговцы. В противном случае им разрешалось реализовывать свои товары только в пограничных городах. См.: Зияев Х. З. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. С. 109; Халфин Н. А. Россия и ханства Средней Азии (первая половина XIX века). М.: Наука (ГРВЛ), 1974. С. 361–370; Любичанковский С. В. Кризисные явления в развитии внешней торговли России на оренбургском направлении в 1‑й четверти XIX века // Самарский научный вестник. 2017. Т. 6. № 2. С. 132–134.

[217] ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 55–56.

[218] О его категоричных суждениях в отношении ислама и лиц, подозреваемых в контактах с Мансуровым, см.: Там же. Л. 482–488.

[219] ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 948: «Формулярные списки чиновников и служащих областного правления». Л. 65–71.

[220] Валиханов Ч. Ч. О мусульманстве в степи // Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 4. С. 74–75. Более подробнее о Ч. Ч. Валиханове и его взглядах на ислам в Казахской степи см. главу 4 настоящего исследования.

[221] Письма Валиханова к Гутковскому сообщают, что между этим влиятельным чингизидом и Ивашкевичем были очень сложные и конфликтные отношения. Поводом для разногласий были разные взгляды на подходы к колониальному управлению и череда интриг, разворачивавшаяся среди администрации Западной Сибири. См.: Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Алма-Ата: Главная редакция Казахской советской энциклопедии, 1985. Т. 5. С. 158, 161–162.

[222] Агентность обобщенно можно определить как способность выступать в качестве самостоятельного агента, делать осознанный и свободный выбор, преследовать собственные интересы. В то же время человек не всегда понимает степень влияния на его жизнь социальных структур и институтов, к которым он принадлежит. Поэтому представления о моральной ответственности, справедливости и порядке могут быть не только частью внутреннего мира индивида, но и системы институциональных отношений. См.: Colonial Exchanges: Political Theory and the Agency of the Colonized / Ed. by B.A Hendrix, D. Baumgold. Manchester: Manchester University Press, 2017.

[223] ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 505; ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 651.

[224] ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 105.

[225] Ученик (мюрид) принимается в суфийский орден. Само же рукопожатие обозначает клятву верности наставнику (ишану, шейху, пиру). См.: Ходкевич М. Ритуалы посвящения в суфийских орденах. https://sufimag.files.wordpress.com/2010/02/n5-mc.pdf (последнее обращение: 30.12.2024).

[226] См., например: Усманова Д. М. Мусульманское сектантство в Российской империи: ваисовский божий полк староверов-мусульман. 1862–1916. Казань: Издательство «Фэн» Академии наук РТ, 2009.

[227] ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 78–79.

[228] У нас нет сведений о том, что вплоть до организации следствия по делу Мансурова чиновники придавали какое-то исключительное значение непонятным знакам и изображениям на теле суфиев. Конечно, процедура физического осмотра так называемых подозрительных лиц носила обязательный характер. Но ее целесообразность была связана с тем, что под видом дервиша, купца, паломника и др. могли скрываться беглые каторжники или, например, татары, уклонившиеся от рекрутского набора. Чтобы развеять свои подозрения, чиновники искали следы разных наказаний (клеймо в виде букв на лбу, предплечье или лопатке, шрамы, сохранившиеся от удара кнута или розг). См.: ОГАОО. Ф. 6. Оп. 10. Д. 4218: «О задержании за бродяжничество узбека Ниязова» (1834). Л. 1–7; Д. 4219: «О запрещении дервишам азиатских стран на выезд в Россию» (1834–1836). Л. 3–5. Если мы обращаем внимание на культуру татуировок в более широком плане – через призму развития местных традиций и их взаимодействия с разными регионами исламского мира, – большой интерес вызывает книга, посвященная Дагестану. См.: Chenciner R., Islamov G., Magomedkhanov M. Tattooed Mountain Women and Spoon Boxes of Daghestan: Magic Symbols in Silk, Stone, Wood and Flesh. London: Bennett and Bloom, 2006. Мы благодарим Альфрида Бустанова за информацию об этом исследовании.

[229] Иерархия ахунов – старший, областной, уездный, окружной – была разработана российской администрацией в XVIII–XIX веках. Мусульмане, как свидетельствует ряд источников, адаптировали эти понятия и даже пытались переосмыслить их значение, вступая в дискуссии с имперскими чиновниками о том, что старший или областной ахун – это не столько должность, сколько звание, которого заслуживает более образованный и ученый человек. См.: РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1000: «О выяснении сущности духовного магометанского звания „ахун“ и порядка избрания и утверждения ОМДС разных лиц в этом звании» (1859–1867). Л. 22–45. Об особенностях трансформации представлений о статусе ахуна в Российской империи см.: Spannaus N. The Decline of the Akhund and the Transformation of Islamic Law. Р. 202–241. Как видим, Мансуров разбирался в особенностях текущей конъюнктуры и стремился в наиболее выгодном свете предстать в глазах чиновников.

[230] ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 131.

[231] ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 146.

[232] Исламские источники иногда отождествляют Элишу с Хизром (Хидр, Хадир) – бессмертным святым, таинственным учителем пророка Мусы (Моисея), покровителем суфиев.

[233] Такого рода символические захоронения имеют особый сакральный и духовный смысл для мусульман. Так, например, в разных частях Казахской степи путники могли обнаружить могилу Коркута – мифического первопредка, вещего старца, нарекавшего имя героям огузского эпоса, со временем превратившегося в почитаемого мусульманского святого. У казахов широкое распространение получила легенда о том, что Коркут, убегая от смерти, объездил весь свет. Именно поэтому в народных преданиях сохранилось выражение: «Куда ни пойду – везде могила Коркута». См.: Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. Избранные труды. Л.: Наука (ЛО), 1974. С. 556; Селезнев А. Г., Селезнева И. А., Белич И. В. Культ святых в сибирском исламе: специфика универсального. М.: Издательский дом Марджани, 2009. С. 21.

[234] ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 31.

[235] ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 627 об. По данным Йорана Ларссона, предположения исследователей о том, что татуировки на теле мусульман были свидетельством их паломничества к святым местам (Turner V. Bodily Marks // The Encyclopedia of Religion / Ed. by M. Eliade. 1987. Vol. 2. P. 271), не подтверждаются ни одним арабским или мусульманским текстом. См.: Larsson G. Islam and Tattooing: an Old Question, a New Research Topic // Scripta Instituti Donneriani Aboensis. January 2011. P. 247.