Не позволю.
Не пущу.
Мои пальцы сжались на невидимой ткани его рубашки, впиваясь в ощутимое всё ещё доказательство того, что он и правда существует на свете, мой мужчина, что я его не выдумала. Широко распахнутые глаза невидящим взором смотрят в пространство, где нет ничего. Только пустая комната, и бледные солнечные лучи, отражённые холодным льдом стен.
Пусть моё сердце станет твоим якорем.
Пусть моя любовь станет цепью, что привяжет тебя к этому миру и не пустит туда, на Изнанку.
Я не умею, не знаю, как сказать это вслух. Я просто тебя никуда не пущу.
…Моё молчание затянулось. Бьёрн, конечно же, истолковал его не так, как надо. У-у-у-у… мужчины!
- Что ж. У тебя есть последний шанс подумать – точно ли тебе нужен муж-калека, - сухо говорит он. Под моей ладонью его невидимые мышцы твердеют, будто каменные. Бесчувственное изваяние, а не мужчина! – И прельщают ли тебя перспективы первой брачной ночи с Невидимкой. Судя по всему, по-другому сегодня у меня не выйдет.
Даже не думала, что могу испытывать такую злость! Мне кажется, я даже на тех идиотов в деревне так не злилась.
Как на этого.
Я вскочила с постели, не встретив никакого сопротивления. Только пустота угрюмо пялилась на меня тяжёлым взглядом.
Притопнула ногой. Сжав пальцы в кулаки, выпалила со всем жаром, на какой была способна:
- Ты знаешь, что временами бываешь просто невыносим со своим рыцарством?! Да как тебе не стыдно!! Ты что, не знаешь, что я тебя буду любить любого?! Невидимого, старого, хромого, лысого, больного, глухого… хотя мне кажется, глухой ты уже!! Я же говорила тебе, что из всех мужчин мира я бы…
Вот теперь я поняла значение фразы, которую читала в книжках – «залепить рот поцелуем».
Потому что мне залепили.
Из пустоты на меня обрушился голодный и… довольный хищник. С низким урчанием он сминал мои губы, рвал на куски стыдливость глубокими поцелуями, без зазрения совести делал с моим телом то, что можно было, пожалуй, назвать только грубым и прекрасным в своей искренности словом «лапать».
И я не могла предсказать, что в следующий миг сделают жадные руки и какой части тела достанется. В этом оказалось вдруг какое-то особое наслаждение, которое острыми иглами кололо мои нервы и будоражило кровь.
Откидывая голову назад, ловя крохи дыхания, я наощупь нашла плечи мужа и кое-как вцепилась в них, чтоб не терять равновесия. Потому что пол уходил из-под ног, и я совершенно потеряла уже нить беседы и забыла, о чём вообще говорила.
Бьёрн напомнил.
Он спускался горячей дорожкой поцелуев по моему телу, жаля через платье ключицы и грудь, и ворчал:
- Значит, рыцарство ей надоело… надо же… ну, держись тогда! Сама напросилась.
Что-то сладко ёкает внутри.
Бёрн опускается ниже, придерживая меня за бёдра, впивается поцелуями в живот… кажется, становится на колени передо мной. Я его не вижу, я ничего не понимаю, в голове ноль идей, что он вообще творит и зачем.
Спохватываюсь, что под его натиском я совсем забыла бояться. Лениво вспоминаю об этом, пока по всему телу разбегаются волны тепла от хаотичных и бешеных поцелуев, будто круги по воде от брошенных камней. Но теплая волна добирается до головы, укутывая мозг будто пуховым одеялом, мысли отказываются слушаться – и я никак не могу вспомнить, почему я планировала бояться. И что такого, когда так хорошо и тепло.
Местами даже жарко.
Сдавленно охаю, когда поцелуи приходятся куда-то совсем уж в неположенные места.
Пытаюсь отпихнуть от себя лохматую голову.
- Бьёрн, Бьёрн, стой, ты что…
- И не подумаю останавливаться, - мурлычет пустота. – Рыцаря ты отправила погулять. Вот теперь не жалуйся! Пожалуй, в том, чтобы быть Невидимкой, есть свои плюсы. Невидимость… рождает особый соблазн вседозволенности.
Под мои юбки ныряют две горячие ладони.