Карта неба: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Роман почти полностью совпадал с написанным им ранее текстом, отличаясь от него, как он с радостью убедился, двумя вещами: марсиане воевали не на воздушных кораблях в форме морского ската, а в треножниках, напоминавших гигантских пауков, что должно было произвести на читателя более жуткое впечатление. Эти страницы даже заставили его вновь пережить ужас, испытанный им, когда он убегал от настоящих треножников в иной жизни, которая иногда казалась ему чем-то вроде дурного сна, но тем не менее оставила в его душе глубокий след, отчего по ночам его нередко мучили кошмары. Однако замена летательных аппаратов треножниками все-таки не играла существенной роли. Причина, по которой Уэллс решился на разговор со своим пятнадцатилетним «я», заключалась в том, чтобы убедить его изменить финал книги, и ему было приятно удостовериться, что юноша так и сделал. Если в первоначальной версии марсиане захватывали планету и превращали немногих уцелевших людей в рабов, то в романе, написанном его близнецом во времени, захватчики погибали через несколько дней после начала вторжения, хотя люди к этому отношения не имели. Ну разумеется, что бы они могли поделать? Могучих марсиан победили ничтожнейшие существа, которыми Господь в своей бесконечной мудрости некогда населил Землю: бактерии. Да, после того как оружие людей оказалось бессильным, эти микроскопические создания, которые уже взяли свою дань с человечества еще в доисторические времена и беспощадно истребляли его, пока оно не выработало в себе способность к сопротивлению и не стало неуязвимым, незаметно и деловито набросились на марсиан, как только те прибыли на нашу планету, неся им смерть. Поскольку бактерии на Марсе отсутствуют, его обитатели не выработали против них никаких защитных мер. Можно сказать, они были обречены еще до того, как ступили на Землю. Приятно удивленный, Уэллс был вынужден признать, что юноша с набережной с честью справился с задачей, которую он перед ним поставил, и нашел достаточно оригинальный и неожиданный способ покончить с марсианами, несмотря на их мощные машины. Было очевидно, что читатель закроет эту книгу, в отличие от предыдущего варианта, с улыбкой надежды на лице. Надежды, о которой говорил Сервисс.

Поэтому он обрадовался, удостоверившись два месяца спустя, когда его близнец обедал с Сервиссом в трактире «Корона и якорь», что в глазах американского журналиста теперь нет ни тени упрека. В мире, где он находился и который не был его миром, хотя подозрительно на него походил, «Война миров» Г. Дж. Уэллса тоже рассказывала об ужасном и неожиданном вторжении марсиан, от которого, однако, человечество было спасено в последний момент рукою Господа, такой же невидимой, как зародыши болезней, которые она распылила над планетой. Критика наглого британского колониализма стала в романе гораздо более меткой и тонкой, Уэллс должен был это признать. Правда, лучик надежды, появившийся в финале, все равно не помешал Сервиссу написать «Эдисоновское завоевание Марса», как он это сделал и в родной действительности. Как я уже объяснял, книжонка Гарретта П. Сервисса претендовала на то, чтобы стать второй частью «Войны миров», в которой герой, то и дело взывающий к мести, словно обиженная баба, летит к марсианам вместе с несносным Эдисоном. С целью высказать свое возмущение такой наглостью, а также подвергнуть уничтожающей критике роман Сервисса и объяснить ему, какое впечатление на самом деле производит его бесстыжий Эдисон, и отправился двойник Уэллса на встречу в упомянутом трактире. Уэллс наблюдал за этой встречей двух писателей, сидя за задвинутым в угол столом. Встречей, которую его близнец воображал как удар двух камней друг о друга, чтобы извлечь огонь, но которая в итоге пошла по другому сценарию. Из своего угла Уэллс увидел входящего себя, превратившегося во взрослого мужчину за тридцать, и шагнувшего ему навстречу Сервисса. С грустной улыбкой он наблюдал, как изначальная напряженность его близнеца постепенно исчезала под напором страстных и беспорядочных речей Сервисса, а особенно — под воздействием содержимого выстраивавшихся на столе, как на параде, все новых и новых кружек. К тому времени, когда они закончили обедать, алкоголь уже сделал свою работу, сблизив их до такой степени, что они казались родными братьями. Когда, спотыкаясь и хохоча, они покинули трактир, Уэллс последовал за ними. Однако они не стали брать экипаж, чтобы немедленно помчаться в музей, как поступили в прошлый раз. Нет, они ограничились горячими рукопожатиями, бурными заверениями в дружбе и бесконечными обещаниями скоро увидеться, после чего каждый пошел своей дорогой. Стоявший у дверей трактира Уэллс улыбнулся, почувствовав огромное облегчение. Все эти годы он жил, мучимый вопросом, изменил ли он будущее, и вот наконец получил этому подтверждение: они не поехали в музей, потому что там не было никакого марсианина. Уэллс уничтожил его во льдах далекой Антарктиды. Марсианин разлетелся на куски и бесследно исчез. Возможно, летательный аппарат и теснится среди сотен предметов, которыми битком набита Палата чудес, однако Сервиссу, очевидно, он не показался столь достойным объектом для показа, как марсианин, с которого и началось то, что потом произошло. Итак, на этом его воспоминания заканчиваются. Отныне, подумал Уэллс, довольной походкой направляясь к ближайшей станции, чтобы сесть в поезд до Вейбриджа, все, что случится с его двойником, станет сюрпризом и для него самого.

Пока писатель ехал в поезде, он размышлял над тем, спас ли он и своих товарищей, уничтожив Посланника. Было очевидно, что была спасена Джейн — та Джейн, из иной реальности, за которой он иногда следовал по лондонским улицам, когда она ходила в свои любимые магазины, или разъезжал на велосипеде в окрестностях Вустер-парка, чтобы наблюдать за тем, как она неизменно возвращается домой и попадает в объятия его двойника, и испытывать при этом странное чувство ревности и в то же время удовлетворения. Выходит, он спас ее для того, чтобы ее ласкал другой, злился он и снова и снова напоминал себе: тот, другой Уэллс, — это тоже он, и надо только радоваться тому, что его второе «я» так к ней относится, ведь его бы очень огорчило, если бы со временем он перестал ее любить, а такое могло бы произойти, сколько бы он ни рисковал жизнью, чтобы провести рядом с ней остаток своих дней. Спас он от той действительности и Чарльза, которого ему нравилось встречать у входа в какой-нибудь театр — просто так, чтобы полюбоваться на элегантного и состоятельного молодого человека, который улыбался знакомым ослепительной белозубой улыбкой, а иной раз даже услышать одну из его иронических сентенций по поводу того, куда идет страна, или на другую актуальную тему: словно Уэллс хотел таким образом стереть в памяти его прежний образ и не видеть больше, как грязный и взъерошенный Чарльз улепетывает по сточному каналу от страшных чудовищ. Точно так же он спас и Мюррея, и Эмму, и капитана Шеклтона с его возлюбленной Клер, и агента Клейтона, и кучера, чьего имени он не помнил… Да, где бы они ни находились, никому из них теперь не придется пережить марсианское нашествие. Они могут безбоязненно продолжать жить по-прежнему, что, впрочем, и делают. Ну а как же другие — их близнецы из иной реальности? — подумал он. Спас ли он и их тоже? Был ли уничтожен тот мир, исчез ли после того, как он ликвидировал Посланника в Антарктиде, или его действия привели к образованию развилки, еще одной ветви на пышном древе времени? Не оказались ли его товарищи в какой-то иной вселенной? Не стали ли они пленниками инопланетян? Конечно, Уэллс предпочел бы ответить на эти вопросы отрицательно. Ему хотелось бы думать, что с гибелью Посланника эта временная линия исчезла, растворилась без остатка. И если он прислонит ухо к стене, ограждающей Вселенную, то не услышит из-за нее страдальческих криков тех, кто по-прежнему находился в соседнем аду. Потому что ничего этого никогда не было.

Но имелась одна деталь, делавшая эту теорию не слишком убедительной: его память, те воспоминания о нашествии, что таились в его голове. Как можно помнить о том, чего никогда не было? Уэллс любил пофантазировать насчет существования так называемых параллельных миров, возникавших после каждого сделанного человеком выбора, каким бы незначительным он ни был. Если я сегодня обедаю дома, то со мной ничего не случится, но если я решу пообедать в трактире «Кларидж», то заработаю себе расстройство желудка, потому что съем что-то несвежее, и из-за этого маленького решения моя жизнь разделится на две различные реальности, которые будут существовать одновременно и параллельно, хотя я смогу воспринимать только одну из них. Теперь-то он уже не сомневался в том, что параллельные миры существуют: если бы он не уничтожил Посланника, планета пережила бы нашествие марсиан, но, поскольку тот мертв, никакого нашествия не будет. Хотя означало ли это, что та реальность перестала существовать? Нет, реальность, в которой произошло нашествие, существовала, тому было множество доказательств, и логичным было предположить, что она продолжает существовать где-то по ту сторону той, в которой он сейчас жил. Для тех, кто оставался в канализационных туннелях после его исчезновения, он просто таинственно растворился, а возможно, захлебнулся в лагуне и был унесен куда-то далеко водами Темзы. Никто из них не знал о его подвиге, потому что он никак на них не отразился…

Похоже, такова была печальная действительность, и нужно было учиться жить с нею. Уэллс пытался утешить себя тем, что ему по крайней мере удалось создать мир, где нашествие никогда не случится. Он прикрыл глаза и снова, в который раз, предался воспоминаниям о вторжении, накопившимся в мозгу, освежил их, отчистил до блеска, словно столовое серебро. С теплой улыбкой вспомнил Мюррея и то, как постепенно менял свое мнение о нем. Непостижимо, но благодаря марсианской алхимии его ненависть медленно превратилась во что-то такое, что он не мог определить иначе как уважение. Тут он сообразил, что через пару дней его близнец вынет из почтового ящика письмо Мюррея. Он вскроет его дрожащими пальцами, как поступал и с приглашениями совершить путешествие в будущее, пытаясь отгадать, чем вызвано это послание. Но так и не смог поверить, что оно продиктовано любовью. И его двойник будет возмущаться наглостью Мюррея, посмевшего просить у него помощи в воспроизведении вторжения марсиан, описанного в его романе. Он ошеломленно прочтет письмо несколько раз, не веря собственным глазам, но так на него и не ответит. Засунет конверт между страницами своего романа и забудет про письмо. Но после того, что им пришлось вместе пережить, он больше не испытывал к миллионеру злобы. Любовь изменила Мюррея, превратив в человека, способного пожертвовать собой ради других. Прощаясь с ним в лондонском подземелье, Уэллс попросил прощения за то, что не ответил на его письмо. Если бы я получил его сейчас, сказал он, то непременно бы ответил. Именно это и произошло два дня спустя: он снова его получил. Так что, придя домой, он выложил на стол лист бумаги, свое вечное перо и долго обдумывал ответ. Разумеется, он не сможет помочь Мюррею воспроизвести марсианское вторжение — у него не было таких средств, и к тому же он считал, что это вообще ни к чему. Он вспомнил, как во время их бегства от марсиан мисс Харлоу постепенно проникалась все более нежными чувствами к Мюррею, как она смеялась, когда миллионер пытался подоить корову на ферме, где они остановились по дороге в Лондон. Вот чего должен добиваться Мюррей, это так просто. Уэллс нагнулся над листком и своим наклонным, чуточку детским почерком, который выработался у него за годы письма левой рукой и так отличался от его былого почерка, искусного, нервного и торопливого, с округлыми плоскогорьями и неожиданными пиками, начал заполнять каракулями страницу, которая принесла ему большее удовлетворение, нежели любая из написанных им страниц на протяжении одного и другого существования:

Он положил письмо в конверт и спустя три дня отправил его на адрес «Путешествий во времени Мюррея», написанный на обороте конверта. По дороге домой Уэллс то и дело улыбался, представляя себе изумленное лицо Мюррея. Конечно, миллионеру будет трудно воспринять приветливый тон послания и то, что Уэллс назвал себя его другом. Но, возможно, это заставит адресата понять: хотя встретить настоящую любовь — одно из самых прекрасных событий в жизни каждого, встретить друга — не менее прекрасно.

XLIV

Первого августа, в день прибытия марсиан, Герберт Джордж Уэллс появился чуть свет на общественном пастбище Хорселла, чтобы понаблюдать за цилиндром, который предположительно упал с неба прошлой ночью. Он остановил экипаж в начале луга, где уже скопилось немало кэбов и кабриолетов, и, расплатившись с кучером, не спеша зашагал по траве, направляясь к видневшейся вдали толпе любопытных, которая загораживала странный аппарат. В первый раз, поскольку он был не один, а с агентом Клейтоном, ему не хватило терпения рассмотреть детали, но теперь он надеялся полюбоваться каждым мазком этой картины, которую предварительно нарисовал в своем романе. С улыбкой праздного зеваки Уэллс протиснулся сквозь множество людей, в основном жителей Уокинга и Чертей, с интересом прислушиваясь к продавцам газет, выкрикивавшим экстравагантные заголовки. Он даже позволил себе освежиться в предчувствии дневной жары стаканом имбирного пива у одного из лотков.

Приблизившись наконец к месту, где предположительно упал цилиндр, проделав огромную воронку в песке и частично спалив вокруг вереск, Уэллс смог убедиться, что Мюррей добился впечатляющих результатов: он воссоздал цилиндр из его романа с абсолютной точностью. Писатель долго любовался громадным, словно покрытым пеплом аппаратом, в который мальчишки уже робко начали швырять камешки. Теперь оставалось только увидеть, что Мюррей спрятал внутри цилиндра. Может, Мюррей забудет про марсианина и попытается развеселить девушку, как он советовал ему в письме? Как знать, но что бы ни появилось из цилиндра, Уэллс не хотел этого пропустить.

Хотя вряд ли кто смог бы признать его в старике, каким писателя сделали годы, тем не менее он держался в некотором отдалении от основной толпы, там, где стояли наиболее боязливые зрители, и с довольным видом поглядывал вокруг. Вскоре он обнаружил в первом ряду себя, только на тридцать три года моложе, рядом с агентом Клейтоном. В этот момент агент указывал на цилиндр своей металлической рукой, а двойник Уэллса, одетый в вызывающий клетчатый костюм, скептически качал головой. Справа от них, метрах в десяти, он заметил Эмму, словно невидимой стеной отгороженную от толпы своей поразительной красотой. Юная американка укрывалась под маленьким зонтиком от солнца и с серьезным видом поглядывала на цилиндр, стараясь скрыть свое недовольство тем, что Мюррей не признал поражение и организовал все это с единственной целью: покорить ее. Кого Уэллс нигде не обнаружил, так это миллионера. Впрочем, он наверняка откуда-нибудь руководил спектаклем, например, из-за дальних деревьев, ожидая своего часа.

Но хотя все шло как надо, хотя каждая вещь, насколько помнил Уэллс, была строго на своем месте, его не покидало неприятное ощущение где-то под ложечкой. Он чувствовал: во всем этом было что-то неправильное, какая-то деталь была все-таки не на месте, вот только неизвестно какая. Он вновь оглядел все вокруг, на этот раз особенно внимательно, силясь обнаружить аномалию: люди толпились вокруг цилиндра, Эмма смотрела на него издалека, нервно вращая зонтик, агент Клейтон пробирался сквозь толпу, чтобы поговорить с капитаном полиции, как делал это и в прошлый раз, а его двойник смирно стоял на своем месте, иронически глядя на цилиндр, и его клетчатый костюм переливался на утреннем солнце… Стоп! — сказал он вдруг себе, вздрогнув от страха. Так вот в чем дело! Вот что не вписывалось в общую картину: костюм, клетчатый костюм его близнеца! Уэллс вспомнил, как увидел этот костюм в витрине портняжной мастерской, где имел обыкновение покупать себе вещи, и как после долгих раздумий, стараясь понять, элегантно будет он выглядеть благодаря столь смелому рисунку или нелепо, решил играть наверняка и приобрести темно-коричневую тройку, похожую на его прежние костюмы, которая не нарушила гармоничного сосуществования, сложившегося в его платяном шкафу, и которую он как раз сегодня и обновил… Однако его близнец купил кричащий костюм в клетку, показав себя большим смельчаком, чем он, его оригинал, да еще имел наглость явиться в нем сюда. Уэллс был смущен этим небольшим проявлением непокорности со стороны двойника — тот позволил себе импровизировать, вместо того чтобы придерживаться своей роли. Тут писатель заметил шрам, украшавший челюсть двойника, это была еще одна аномалия, которой он вначале не придал значения. И эти мелкие изменения, ничего, по сути, не решавшие, напугали Уэллса, ибо свидетельствовали о том, что это не его реальность. Нет, не его. Несмотря на громадную схожесть, отдельные детали не совпадали. Он обнаружил два отличия, но наверняка их было гораздо больше. Следя за самим собой, он обращал внимание на ключевые факты, но упустил из виду мелочи, такие как шрам на подбородке и крикливый клетчатый костюм, которые, казалось, нашептывали ему на ухо, что он попал не в свою вселенную.

Но разве такое возможно? Уэллс переместился во времени в 1829 год, произвел там довольно существенные действия, а затем перепрыгнул в 1865 год, предшествующий году его рождения, чтобы очутиться в мире, который он сам видоизменил. Однако единственными изменениями должны были стать, очевидно, перемены, вытекающие из уничтожения монстра, но ему не верилось, что покупка его двойником костюма в клетку принадлежала к их числу. Это всего лишь должно было означать, что по какой-то непонятной ему причине он не вернулся в ту временную точку, откуда начал свой путь. Он возвратился в другую реальность, похожую на прежнюю, но не идентичную ей. Уэллс тряхнул головой, стараясь преодолеть замешательство, и увидел, что агент Клейтон уже вернулся к его двойнику. Собственные выводы поразили писателя. Но, кажется, он в конце концов нащупал истину. А если прыжки во времени осуществлялись вовсе не вдоль одной и той же временной линии? А если то, что он называл параллельными вселенными, не возникало с каждым произведенным изменением, а было создано заранее? Писатель представил себе Вселенную, состоящую из бесконечных реальностей, которые наложены одна на другую как слоеный пирог, чьи слои в зависимости от близости или удаленности от соседних отличаются от них либо совсем незначительными деталями вроде клетчатого костюма, либо весьма существенно, как уничтожение инопланетянина. Да, существовали миры, где еще не изобрели паровую машину или не отменили рабство, где слыхом не слыхивали об эпидемии холеры, где Шелли не погиб при крушении «Дон Жуана», а Дарвин, напротив, утонул вместе с «Биглем», или же просто-напросто Джек Потрошитель убил Мэри Келли не 7 ноября, а двумя днями позже. Возможности были неисчерпаемы. И во всех этих мирах у него обнаруживался двойник: существовал Уэллс, почти неотличимый от него, но страдавший аллергией на устриц, и Уэллс, который был не писателем, а профессором, и еще другой Уэллс, написавший все невыносимые романы Генри Джеймса, и, разумеется, Уэллс, не наделенный способностью путешествовать во времени… Существовали сотни, тысячи, бесконечное число Уэллсов, разбросанных по бесконечной же Вселенной. И он мог перепрыгивать из одной реальности в другую, потому что обладал таким… талантом? Или недугом? А может, вернее было бы назвать это проклятием? Не важно. Как ни называй это качество, оно действительно позволяло ему перемещаться из одного мира в другой, а потому он путешествовал не в свое, а в иное прошлое — прошлое другой вселенной. Но и там Посланник тоже потерпел аварию в Антарктиде, а «Аннаван» застрял во льдах — потому что существовали тысячи реальностей, в которых эти события отсутствовали, — прошлое, в целом идентичное его прошлому, за исключением какой-нибудь детали, настолько крошечной, что он даже не заметил, что переместился в другую реальность. А затем, уничтожив Посланника, он отправился в другое параллельное будущее, в будущее вселенной, где его близнец демонстрировал такую смелость в выборе одежды, какой он никогда за собой не знал.

А вдруг в этой вселенной Посланника вообще никто не убивал? Он со страхом уставился на цилиндр, надеясь, что внутри него все-таки не сидит настоящий марсианин. Это было бы слишком.

Но тут крышка цилиндра начала вращаться. Впереди, в первом ряду, его близнец и агент прервали разговор и впились глазами в цилиндр. Насколько Уэллс помнил, Клейтон должен был сообщить его близнецу, что не пройдет и часа, как цилиндр будет окружен армейскими частями, а тот в ответ пытался убедить агента, что в этом нет надобности. Неужели все это повторится? Уэллс увидел, что крышка цилиндра вывинтилась до конца и со звоном упала сбоку. Сердце у него бешено забилось, и он приготовился к смерти от теплового луча.

В течение нескольких секунд ничего не происходило. А потом из цилиндра вырвалось что-то похожее на бенгальский огонь, взмыв в утреннее небо, с треском взорвалось, и в воздухе расцвел красный цветок. Почти сразу же за первым залпом последовал второй, потом еще и еще один, и небо превратилось в сад из светящихся пальм, роз и вьюнков. Уэллс ошарашенно смотрел ввысь, пока до него не дошло, что марсианский цилиндр запустил фейерверк, и тотчас из цилиндра выпорхнула стая экзотических птиц, разноцветным облаком промелькнула над головами и разлетелась в разные стороны, словно в Троицын день, отмечаемый на языческий лад. Затем послышалась веселая музыка, и публика вначале подумала, что звуки доносятся тоже из цилиндра, пока мелодия не зазвучала громче, заставив всех одновременно повернуть головы к ближним деревьям, из-за которых появился оркестр. Музыканты в ярких нарядных пиджаках парадным шагом двигались по лугу, извлекая из своих труб, барабанов и тарелок веселые ноты. А за ними, ко всеобщему удивлению, следовала дюжина лошадей, и на их спинах балансировали прекрасные танцовщицы. И в тот же самый момент, не давая передышки зрителям, из чрева цилиндра выскочили факиры и принялись изрыгать из себя огненные шары.

Застыв на месте, Уэллс восхищенно наблюдал за всем этим, и его переполняло чувство облегчения. Кажется, он не умрет. Кажется, никто из собравшихся здесь не умрет. Он вернулся не в ту вселенную, откуда начал свой путь, но было очевидно, что в этом мире Посланник никогда не попадал в Антарктиду, возможно, потерпев аварию на какой-нибудь иной планете, или, может, по-прежнему пребывал в замороженном состоянии подо льдом, откуда его еще не извлекли, или же другой близнец из другой реальности покончил с марсианином так же, как расправился с ним Уэллс. Как бы то ни было, цилиндр, который он видел перед собой, был делом рук исключительно Мюррея. Подлинные же марсианские цилиндры, если они когда-нибудь существовали в том мире, где он теперь очутился, должно быть, валялись где-нибудь в земле и будут лежать там до тех пор, пока ржавчина и вечность не превратят их в прах. А сейчас Уэллс постарался забыть обо всем на свете и сполна насладиться представлением, хотя и не знал, куда смотреть, потому что чудеса, в бешеном ритме сменявшие друг друга, возникали в самых невообразимых местах, то здесь, то там, и появлялись шпагоглотатели, жонглеры, велосипедисты на странных трехколесных машинах, дрессированные собачки танцевали на траве, клоуны беспрестанно кувыркались и швыряли друг в друга торты, а иллюзионисты извлекали голубей из шляп. И вдруг, когда страх, казалось бы, навсегда отступил, из цилиндра вылез марсианин. Его появление вызвало взрыв смеха, потому что это была нелепая кукла, которая сразу же с забавной неуклюжестью начала двигаться в ритме зажигательной музыки. Но особое внимание публики привлек зажатый в тряпичных щупальцах плакат, на котором яркими алыми буквами было написано: «Хочешь выйти за меня замуж, Эмма?» Зрители смеялись, аплодировали, переглядывались, стараясь угадать, кто эта Эмма, ради которой ее таинственный поклонник устроил это веселое представление.

Но вот мелодия смолкла, уступив место волнующей барабанной дроби. И неожиданно гигантская тень, похожая на ту, что падает от непокорного облака, заслоняющего солнце, предвестником ночи накрыла пастбище. Все, включая Уэллса, подняли глаза и с удивлением увидели огромный воздушный шар, проплывавший над их головами. Он летел еще слишком высоко, чтобы можно было разглядеть, кто находится в корзине, однако сам громадный шар, выкрашенный в яркие зеленые, желтые и бирюзовые тона, украшала замысловатая золотая буква «Г», усыпанная драгоценными камнями. Прошло несколько секунд, и шар начал снижаться под восторженные крики зрителей. Когда до земли оставалось около дюжины метров, из корзины были сброшены разноцветные канаты, по которым сразу же заскользили вниз, выделывая при этом умопомрачительные пируэты, акробаты, одетые ливрейными лакеями. Достигнув земли, они принялись готовить посадку гигантского шара в окружении откуда ни возьмись появившихся людей на ходулях. Вскоре публика смогла разглядеть теперь уже единственного пассажира, который приветствовал ее широкой улыбкой, пока шар опускался на землю с невозмутимой слоновьей неторопливостью. Когда он благополучно приземлился, пассажир с помощью акробатов-лакеев вылез из корзины и торжественно ступил на землю. Это был мужчина впечатляющего роста и такой худой, что Уэллс вынужден был признать: в таком виде, да еще с аккуратной бородкой, он стал неузнаваем. Никто не угадал бы в нем Властелина времени, трагически погибшего в четвертом измерении два года назад. К тому же Мюррей выбрал для себя блестящий лиловый костюм, желтую бабочку, которую какой-то тайный механизм заставлял без конца вращаться у него на шее, и высокий голубой цилиндр, из которого валил оранжевый дым, извивавшийся в воздухе, словно исполинская гусеница. В последний раз прозвучала барабанная дробь, и наступила тишина. Незнакомец поискал кого-то глазами в толпе, а когда нашел, снял шляпу и театрально поклонился. Толпа понимающе расступилась, образовав коридор, который начинался там, где стоял незнакомец, и вел прямо к какой-то девушке. Она смотрела на своего поклонника, не зная, что сказать. Мюррей выжидающе улыбался, и его бабочка все так же крутилась, а из цилиндра по-прежнему валил сказочный дым. Прошло несколько тревожных секунд, все ждали реакции девушки. Наконец Уэллс заметил улыбку на ее губах, которую Эмма вначале пыталась сдержать, но она вырвалась наружу, озарив лицо, и собравшиеся услышали удивительный хрустально-звонкий смех, какого никогда еще не слыхали. А может, так хотелось думать романтически настроенному Уэллсу, не расслышавшему его как следует в шуме, но зато прекрасно помнившему, как он звенел на ферме в Аддлстоне. И пока оркестр с жаром приветствовал улыбку девушки новой веселой мелодией, Эмма отважно направилась к тому, кто поджидал ее возле гигантского разноцветного шара и был самым замечательным, самым сумасбродным и самым влюбленным человеком из всех, кого она знала. По мере того как она продвигалась вперед, восторженная толпа смыкалась у нее за спиной, окружив влюбленных плотной стеной и приветствуя их аплодисментами и криками, так что Уэллс потерял пару из виду. Впрочем, писателю не нужно было ничего больше видеть. Он знал финал этой истории лучше, чем даже ее участники: Эмма в конце концов влюбится в Мюррея, хочет она того или нет. Уэллс не испытывал на сей счет ни малейших сомнений, ибо помнил, как она, словно воробышек, угнездилась в объятиях миллионера, чтобы умереть вместе с ним, — и это была любовь, которая, как он до тех пор считал, существовала лишь в воображении писателей-романтиков и читавших их барышень. Но оказалось, это не так. Подобная любовь должна была расцвести во всех вселенных, несмотря на их бесконечное множество. Невозможно вообразить, что существует реальность, где между ними может не вспыхнуть это восхитительное, это великое и неизбежное чувство.

Дотронувшись рукой до шляпы, Уэллс попрощался с влюбленными. Потом повернулся и, выбравшись из шумной толпы, зашагал к месту, где стояли экипажи, надеясь добраться на одном из них до Вейбриджа. Он уже увидел все, что хотел. Он улыбался, довольный тем, как все в итоге разрешилось. По крайней мере в этой вселенной, где его бедные кости, уставшие скитаться между мирами, наконец обрели удобное пристанище, место, где можно преклонить голову, гнездо, где его готовы принять без вопросов, словно кукушонка. Он должен признать, что это одна из лучших вселенных, какую только можно себе вообразить. Оставалось надеяться, что он будет находиться здесь до конца своих дней, уже не слишком многочисленных, наслаждаясь в этом вынужденном уединении ласковым ветерком счастья, повеявшим на него в последней сцене, и его проклятый дар не заставит своего обладателя совершить еще одно неуместное путешествие, испортив тем самым финальный отрезок его бесшабашной и сумасбродной жизни. Дело в том, что, когда Уэллс обращал внимание на некий налет ирреальности, который Создатель придал его существованию, губы писателя неизбежно складывались в недоверчивую улыбку. Казалось, что в той, другой, вселенной, где он появился на свет, все происходило вокруг него, затрагивая в той или иной форме. Или, если воспользоваться выражением Посланника, все проходило через него. Было ли это каким-то загадочным образом связано с его профессией писателя? Вероятно, в реальности, откуда он происходил, во вселенной, где он родился, писатели были в чем-то сродни медиумам, открывая своими перьями потаенную правду мира, причем не только то, чего никто не видит, но и то, что еще не произошло. Их бессознательное тайно подключено ко Вселенной, ко всем ее частям, и потому они могут заглянуть за занавес. В тиши своих кабинетов создают они черновики мира, потому что ничто не существует, ничего нет до тех пор, пока оно не названо словом. Есть ли среди множества возможных миров такой, где воплотились в жизнь романы Жюля Верна? Вероятно, хотя, к счастью, ему, Уэллсу, не довелось оказаться в реальности, которая изменялась бы под диктовку несносного француза. Однако его утешала мысль о том, что по той же самой причине имелись и другие миры, где писатели были вполне нормальными людьми, ведущими нормальную жизнь. Хотя бы один мир, куда никогда не прилетал Посланник, где не было инопланетян, замаскированных под местных жителей, где человек, возможно, и подозревал о существовании разумной жизни на других планетах, но никаких доказательств этого у него не было, если не считать отдельных малоправдоподобных свидетельств, появлявшихся в охотившихся за сенсациями журналах. В общем, мир, где всякие вторжения происходят лишь в романах, сочиняемых писателями, когда они вглядываются в звездное небо, стараясь раскрыть хранимые им тайны.

Уэллс ненадолго остановился, чтобы дать отдых своим старым ногам, мечтая о благополучном и доброжелательном мире, где нет места этим таинственным центростремительным силам, что неизменно старались затащить его в водоворот событий, им же самим и предсказанных. Не исключено, что их много, подобных миров, населенных его близнецами, которые наслаждаются спокойной жизнью, свободной от стольких поистине космических обязанностей. Он искренне и не без зависти порадовался за них и в то же время с грустью вспомнил про всех тех Уэллсов, что населяют схожие с его родной вселенной миры, а потому мучаются той же самой болезнью, что и он, отмечены тем же проклятьем. Сколько их, тех, кто в данный момент, как и он, выслан из своей реальности, стал чужестранцем в других мирах, превратился в летучего голландца и никогда не вернется туда, откуда выбыл, ибо обречен вечно скитаться по океанам многообразного времени? Очевидно, много. Да ему и самому было уже трудно уточнить, откуда он прибыл, поскольку во время первого путешествия — на ферме в Аддлстоне — он, по-видимому, перепрыгнул в другую вселенную, а затем вернулся в прошлое, но только в прошлое некоего третьего мира, который еще один его близнец только что покинул, оставив ему теплую постель. Таких были сотни, тысячи, и Уэллс содрогнулся при мысли, сколько из них вызвали какие-то изменения во вселенных, куда они попали, так как был убежден, что не все подобные перемены оказались столь же благоприятными, как те, что он вызвал в том, другом, мире, и, честно говоря, должен отнести на счет случая, а не собственной сноровки. Он добился этого, хотя одному Богу известно, каким образом. Но в других мирах у него ничего не вышло, а где-то он даже все ухудшил… Во многих мирах его вмешательство привело даже к катастрофе! Наверное, печально подумал он, оттуда берет начало и его старая навязчивая боязнь за судьбу человечества, эта уверенность, сопровождавшая его с давних пор, еще до нашествия марсиан, в неизбежном и насильственном истреблении землян. Возможно, рассуждал писатель — хотя и не был знаком ни с одним своим двойником, за исключением того Уэллса, с которым он разговаривал на набережной Саутси, когда тот был юношей, — у них было что-то вроде общего сознания, многообразного и безотчетного, почти интуитивного, заставлявшего испытывать страх или горевать по поводу событий, увиденных глазами других. Сколько его близнецов присутствовало при гибели человечества? — испуганно подумал он. Он знал по меньшей мере одного из тех, кто должен бы был увидеть это, если бы не улизнул из своей реальности: это был он сам. Хотя он всей душой надеялся, что искупил вину и компенсировал свою нерасторопность тем, что подарил тому, другому, времени, в котором он уничтожил Посланника, возможность жить в мире, однако… В скольких мирах нерасторопность или бездействие писателя Герберта Джорджа Уэллса стали причиной гибели человечества? И удавалось ли ему во всех этих случаях спасать в качестве компенсации другие миры? В его ли пользу конечный итог? Кроме того, Клейтон ведь говорил ему, что встречал других путешественников во времени. А значит, должны существовать многие другие люди, так же зараженные этой странной болезнью, безвестные путешественники, скрывающиеся среди ветвей раскидистого вселенского древа. Как знать, быть может, в данный момент они перемещаются из одного мира в другой с гораздо более дурными и порочными намерениями, чем были у него? Уэллс медленно покачал головой, ощутив сквозь пелену страха такое знакомое и долгожданное покалывание в кончиках пальцев: это заявлял о себе материал для хорошего романа. Да, для одного из лучших романов. Но ведь он уже не писатель, с грустью подумал Уэллс и медленно зашагал к экипажам. У него уже не оставалось ни сил, ни отпущенного ему времени на то, чтобы написать новый роман, спасти или разрушить другой мир, или многие миры, или даже целое вселенское древо. В отличие от человечества, он скоро исчезнет, и его двойники, быть может, как-то ощутят его уход.

Все возможно в бесконечной Вселенной, заключил он, в последний раз окидывая издалека взглядом воздушный шар и окружившую его веселую толпу. Различив в ней влюбленных, Уэллс снова улыбнулся. Хорошо бы любовь Мюррея и Эммы была единственным, что сохраняется неизменным в меняющейся картине Вселенной. Хорошо бы, если бы ее нельзя было уничтожить ни в одной из возможных бесконечных реальностей. Хорошо бы, если бы им не оставалось ничего иного, кроме как влюбляться друг в друга в каждой вселенной, в каждой реальности, в каждом из миров, где встретятся их взгляды.