Карта неба: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Не веря до конца самому себе, он швырнул газету в урну и неприкаянным призраком принялся бродить по этому незавершенному городу, стараясь примириться с тем, что оказался в прошлом. Он зашагал по Лондону почти без цели, испытывая, очевидно, такое же чарующее изумление, какое в свое время ощутили путешественники во времени, которых Мюррей отправил в 2000 год. Чувствуя странное смятение, граничащее с тревогой, Уэллс оглядывался по сторонам, пораженный, что попал в город, знакомый ему лишь по историческим трудам и газетам прошлого, причем ощущение волшебства усиливалось оттого, что он знал, во что этот город превратится по прошествии лет, в отличие от людей, с которыми он сталкивался на улицах, мощенных, между прочим, брусчаткой из шотландского гранита или терракотовыми плитками, где общественный транспорт был представлен малочисленными омнибусами, которые тянули мулы. Уэллс долго — ему казалось, не один час — бродил по Лондону, не в силах остановиться, отказываясь принять положение вещей. Он знал, что, как только это сделает, испытываемое им беспокойство достигнет своего апогея, превратившись в страх, ибо не забывал, что судьба забросила его в прошлую эпоху, весьма отличавшуюся от той, в которой он жил. Лондон в то время состоял из Сити и еще нескольких районов вроде Пимлико, Мэйфэра, Сохо или Блумсбери, а также Ламбета и Саутуорка на другом берегу реки. Он убедился, что пространства к западу от Гайд-парка и к югу от Воксхолл-гарден почти не застроены. Челси был, по сути, отдельным городком, соединенным со столицей через Кингс-роуд, а к Айлингтону, Финбери-Филдс и Уайтчепелу подступали зеленые поля, доходившие до подножия римской стены. От Найтсбриджа до Пикадилли в глаза бросались приметы не торопившегося исчезнуть сельского Лондона: повсюду виднелись хуторки, огороды, молочные фермы, конюшни, а то и мельницы. Не было ни здания парламента, ни Британского музея, и колонна Нельсона не возвышалась горделиво на Трафальгарской площади, которая представляла собой далекую от благоустройства территорию, занятую королевскими каретными сараями.

Устав от долгой прогулки, Уэллс сел на скамейку и попытался раз и навсегда усвоить: он видит вокруг не декорации, а находится в самом что ни на есть настоящем 1829 году, где время кончается, потому что по другую сторону расстилается глубокая пропасть. Завтра, откуда он прибыл, еще не наступило. Он затерялся в чужой эпохе, где никто из его знакомых еще не родился, и не знал, как ему возвратиться в свое время, если такое вообще возможно. Он перенесся сюда благодаря напряженному состоянию, которое, похоже, было тем самым топливом, что питало непонятную машинку, размещенную в его голове, но не был уверен, что сумеет вызвать его искусственно, прибегнув к самовнушению. К тому же в любом случае он не сумеет избрать пункт своего назначения. Он будет перемещаться вслепую и, быть может, в результате окажется в еще более ранней эпохе, что его особенно страшило, потому что чем глубже погружался бы он в прошлое, тем менее известным оказывался мир, в котором ему пришлось бы жить. Лучше уж переждать здесь, в этой эпохе, надеясь на то, что обязательно должно произойти, только неизвестно, что именно. Но каким образом он наладит здесь свою жизнь? К кому мог бы обратиться за помощью? Он сомневался, что кто-нибудь поверит в его историю, разве что человек широкого ума, возможно, писатель, коллега. Он напряг память, стараясь вспомнить то, что знал о литературной жизни той эпохи. Насколько ему было известно, Байрон умер несколькими годами раньше, Кэрролл еще не появился на свет, Кольридж, вероятно, уже жил в доме доктора Гилмана, лечившего его от пристрастия к опиуму, а молоденький и еще ничего не издавший Чарльз Диккенс только что поступил в юридическую контору, но мечты о карьере писателя уже бродили у него в голове. Да, будущий автор «Оливера Твиста», пожалуй, мог бы помочь… Уэллс глубоко вздохнул, удивившись про себя той быстроте, с какой он решил, что должен жить в этой эпохе.

Немного успокоившись, он задумался над судьбой своих товарищей. Что с ними произошло? Что с Джейн? Наверняка их схватили марсиане. И вдруг он почувствовал себя так, будто бросил их в беде, намеренно предал… Эта мысль повергла его в уныние. Он должен был находиться там, семьюдесятью годами позже, и разделить их страдания и их судьбу.

Какое-то время Уэллс наблюдал за проходившими мимо людьми и чувствовал, как его губы складываются в грустную улыбку. Вся эта публика, сновавшая взад и вперед, была уверена, что своими действиями закладывает фундамент будущего, не ведая, что будущее уже построено и что он, невзрачный человечек, дрожащий от холода на скамейке, явился оттуда. Более того, никому из этих людей не под силу представить себе такое будущее. К счастью, никто из них до него не доживет. Снисходительно поглядывая на прохожих, он вдруг с ужасом вспомнил, что марсиане в течение длительного времени тайно жили среди людей. Когда же они поселились на Земле? По словам Посланника, первые марсиане прибыли на планету в XVI веке. С тех пор они прикидывались людьми, охраняя Землю, дожидаясь прибытия Посланника, чтобы по его сигналу начать завоевание голубой планеты. Возможно, кто-то из этих пешеходов, что вереницей проходят мимо него, марсианин? Разумеется, выяснить это было невозможно, и потому Уэллс, спохватившись, перестал сверлить прохожих подозрительным взглядом. Тут он с горечью вспомнил, что в происшедшем семьдесят лет спустя виноват он, и только он. Если бы он не оживил Посланника своей кровью, его марсианские собратья постепенно вымерли бы один за другим, отравленные земной атмосферой. Однако он это сделал. Или сделает, если учесть, что сейчас 1829 год. Да, Уэллс, который родится в 1866-м, сделает все то, что он уже сделал, одно за другим: напишет то, что написал, испытает те же страдания, полюбит стольких же и тех же женщин, а когда придет пора, окропит своей кровью тело Посланника и тем самым обречет всю планету на вечные муки. Но все это еще не произошло, а следовательно, его можно избежать, подумал он, воодушевившись возможностью исправить свою ошибку. Для чего он должен всего лишь запретить себе посещение Палаты чудес в компании Сервисса — либо отговорить последнего, либо силой заставить его отказаться от своего намерения. Но до этого момента оставалось еще шестьдесят девять лет, и Уэллс, которому сейчас было тридцать два, не надеялся дожить до ста лет, как бы он ни пекся о своем здоровье.

Но в таком случае какой смысл переноситься в прошлое, в этот нелепый 1829 год? Хотя о чем же, черт побери, напоминала ему эта дата? Ответ пришел неожиданно, заставив его вздрогнуть. Уэллс внезапно вспомнил, что Посланник прилетел на Землю в 1830 году. И, как он сам рассказывал, его летательный аппарат потерпел аварию и упал в Антарктиде, что и помешало Посланнику выполнить свою миссию. Уэллс побледнел, голова у него пошла кругом. Похоже, его мозг бессознательно уловил эту конкретную дату, сохранив ее в каком-то темном уголке, и, когда Клейтон закричал ему, что он должен перенестись во время, предшествующее неизбежному, его память изрыгнула именно ее. Стало быть, ему удалось в какой-то мере управлять этим перемещением, коль скоро ошибка составила всего несколько месяцев? Да, именно это, похоже, и произошло: он сам избрал место назначения, хотя и почти неосознанно.

Уэллс встал со скамейки, потрясенный до глубины души. Если все это так, значит, он действительно каким-то образом перенесся сюда не по чистой случайности, а намеренно, чтобы предотвратить вторжение, прежде чем оно начнется, прежде чем Посланник прибудет в Лондон в глыбе льда, а Уэллс, родившийся в 1866 году, вернет его к жизни. Но осуществить это можно было только одним способом: подняться на борт «Аннавана» и убить Посланника. В тетрадях, которые он бегло пролистал во время посещения Палаты чудес, было сказано, что так назывался корабль, обугленный остов которого, окруженный трупами людей, был обнаружен у маленького островка в Антарктиде, неподалеку от летательного аппарата и замороженного тела инопланетянина. Уэллс не знал, что случилось в ходе этой трагической экспедиции, никто этого не знал, но все указывало на то, что без Посланника тут не обошлось. Таким образом, если Уэллс хотел встретиться с ним, то должен был подняться на борт судна, которое отправилось из Нью-Йорка 15 октября 1829 года, то есть через три недели. Да, это наилучший способ исправить свою ошибку и к тому же наиболее реальный, хотя, конечно, и самый опасный. Тут Уэллса посетила робкая мысль забыть о безумном плане и остаться в Лондоне. Здесь он мог начать новую жизнь, пусть даже, как он подозревал, отягченную угрызениями совести и чувством неудовлетворенности, но зато по крайней мере надежную, поскольку он знал, что умрет естественной смертью задолго до вторжения. Это был заманчивый вариант, но он отбросил его, не став даже серьезно рассматривать, ибо в глубине души понимал, что, если этого не сделает, если не возьмет ответственность на себя и не поднимется на этот проклятый корабль, совесть не даст ему начать никакую новую жизнь. Напротив, если он наймется на «Аннаван» и покончит с Посланником, то спасет планету, предотвратив нашествие. Его товарищи справились со своими ролями в этом представлении, и теперь, похоже, все зависело от того, как он справится со своей. «Сделаю это», — решил он. Нужно было спешить, поскольку времени оставалось в обрез: он успевал только сесть на какое-нибудь судно, отправлявшееся в Соединенные Штаты, и по прибытии туда присоединиться к экипажу «Аннавана».

Уэллс принялся нервно пощипывать свои усики жестом, который он подсмотрел у Посланника, и задумчиво устремил взгляд вдаль. Он воображал себе, что его лицо приняло то смиренно-грустное выражение, что свойственно героям, готовым пожертвовать собой на благо человечества, хотя, сказать по чести, в эту минуту он куда больше напоминал человека, с изумлением обнаружившего, что за ночь у него выросли усы. Как бы то ни было, на губах Уэллса заиграла робкая и одновременно довольная улыбка. Он был уверен: Джейн, где бы она ни находилась, будет гордиться тем, что он с великой покорностью принял свою судьбу, и это помогло ему найти в себе если не мужество, в котором он так нуждался, то нечто такое, что позволяет обмануть страх. И, решительно тряхнув головой, писатель твердой походкой направился в порт, чтобы исполнить свой долг. Вернее, чтобы воспользоваться своим даром, тем, что находилось у него в голове и служило не для того, чтобы помидоры в огороде быстрее росли. Нет, как стало окончательно ясно, оно служило совсем для другого.

XL

Вызвавшись бесплатно работать во время плавания, Уэллс без труда устроился на судно, отплывавшее в Соединенные Штаты с четырьмя тысячами тонн древесины на борту. Корабль так медленно тащился с этим грузом через Атлантику, словно его тянула вперед лишь пара мулов, и, как легко догадаться, писатель все время находился в нервном напряжении, боясь, что опоздает и все его усилия пойдут прахом. Но он не опоздал, хотя корабль доставил его в Нью-Йорк всего за несколько часов до отплытия «Аннавана», и потому ему пришлось пустить в ход все свое красноречие, дабы убедить бесноватого капитана со свирепым взглядом включить его в состав команды, несмотря на то, что она и была полностью набрана: да, он не слишком силен физически, но зато весьма усердный работник и смирится с отказом лишь в том случае, если запас провизии в трюме тютелька в тютельку рассчитан на четырехмесячное питание 27 человек. В противном же случае лишний рот ничего не меняет. К тому же он мало ест. Да если понадобится, он готов питаться корабельными крысами. Что же касается размещения, то, как легко убедиться, ему нужно совсем немного места. Для спанья достаточно любого угла. Он непременно должен плыть на этом судне и готов пойти на любые жертвы. Должно быть, он понравился капитану, а может, тот решил взять его, чтобы хорошенько проучить. Вероятно, капитан собирался развлечься, наблюдая, как на этого тщедушного человечка сразу же по выходе в открытое море обрушатся обычные каждодневные тяготы, те самые, что сформировали его самого, превратив в настоящего морского волка. И вот через какой-то час Уэллс оказался в месте, где, если бы не его миссия, никогда бы не очутился, а именно лицом к лицу с грубыми и задиристыми матросами, от которых разило потом, ромом и бессмысленной жизнью. Но, как все вы уже к этому моменту догадались, если с должным вниманием следили за моим рассказом и не забыли о проводимом нами небольшом эксперименте, писатель стал членом команды не под своим настоящим именем, а под именем героя его романа «Человек-невидимка», потому что в этом теперь состояла его единственная задача: стать невидимым. Он должен был оставаться как можно более незаметным, не пытаться установить дружеские отношения с командой, а главное, вести себя как ребенок в музее, усвоивший, что трогать там ничего нельзя, ибо Уэллс опасался, что любое его действие, даже самое безобидное, может изменить время, нарушив естественный ход событий. И вот судно «Аннаван», китобоец со славным прошлым, чей корпус был усилен двойной обшивкой из африканского дуба, дабы противостоять полярным льдам, отплыл из Нью-Йорка, увозя к Южному полюсу одного лишнего члена команды, тщедушного и скрытного матроса, который разглядывал горизонт глазами, полными необъяснимой тревоги, и откликался не на данное при крещении имя, а на имя Гриффина.

Итак, оставаться незаметным и ничего не трогать — вот что было для него первостепенным в этом путешествии. И он не изменил этому правилу даже тогда, когда с изумлением обнаружил, что среди человеческого сброда, собравшегося на корабле, находится писатель Эдгар Аллан По. В ту пору По был бледным юношей, еще не написавшим даже «Аль-Аараф». Похоже, он нанялся на «Аннаван» как сержант артиллерии, чтобы сбежать из Вест-Пойнта. И хотя ничто бы так не порадовало Уэллса, как возможность скрасить тоскливые будни на борту судна беседой с тем, кто со временем станет одним из его любимых авторов, подпасть под очарование каждого его слова, каждого жеста, тем не менее он обращался к По только по необходимости, потому что, чем меньше с ним общался, тем меньше вероятности было, что его разоблачат. И если кто-то и мог обнаружить, что Уэллс не принадлежит к этой эпохе, то, безусловно, только По, будущий автор дедуктивных рассказов о сыщике Огюсте Дюпене.

Так что единственным его развлечением в плавании было пить ром и через силу смеяться грубым шуткам своих товарищей, а когда они миновали острова Кергелен с более чем месячным отставанием от намеченного графика — то еще и с сочувствием во взгляде наблюдать за дерзкими усилиями капитана Макреди не допустить, чтобы судно застряло во льдах, зная, что когда-нибудь этим дело кончится. Когда в конце концов старый китобоец попал в ледовый плен, Уэллс ощутил в душе такое же удовлетворение, какое чувствует театральный режиссер, довольный работой актеров. Члены экипажа, похоже, восприняли возникшее препятствие, которое могло стать причиной их гибели, с невозмутимым смирением. Теперь оставалось ждать, когда растают льды, экономя продовольствие и стараясь не впасть в безумие. Это было почти все, что они могли сделать в сложившихся обстоятельствах, хотя Рейнольдс, руководитель этой эксцентрической экспедиции, непрестанно напоминал капитану, что они должны обследовать прилегающую территорию в поисках прохода к центру Земли, поскольку был убежден, что наша планета — полая внутри. А ведь Верн еще не написал своего знаменитого романа.

Но Уэллс, конечно, ни на что такое не рассчитывал. Он лишь надеялся увидеть то, что неделю спустя, когда он уже начал сомневаться, наконец упало к нему с неба. Когда это случилось, у него возникло странное ощущение, будто именно он заказал диковинный воздушный спектакль, чтобы всех удивить. Он наблюдал за тем, как летательный аппарат пробороздил небо и упал вблизи гор, точно с такой же растерянностью, как и его товарищи, потому что, в конце концов, он, Уэллс, никогда не видел его в полете. И он понял, что с этого момента все будет происходить так, как уже происходило, словно бы под диктовку, и главное для него теперь — держаться по возможности в стороне, чтобы события шли своим чередом. Появление летательного аппарата посреди снежной пустыни вызвало у команды переполох, и писатель не мог сдержать улыбку, когда некоторые стали утверждать, что это метеорит. Он прекрасно знал, что это такое. И знал даже, кто управлял кораблем и откуда он прилетел. Посланник явился на свидание, назначенное у них на этом удаленном от остального мира ледяном островке, с британской пунктуальностью.

Но не бойтесь, я не стану утомлять вас новым изложением событий, которые вам слишком хорошо известны, хотя, признаться, мне хотелось бы рассказать о некоторых чувствах и тревогах, одолевавших во время экспедиции нелюдимого и молчаливого матроса Гриффина, именно теперь, когда все вы узнали в нем писателя Герберта Джорджа Уэллса. Уверен, несмотря на то, что вы с ним достаточно познакомились, вам все равно будет интересно узнать, как его дотошный и прихотливый ум противостоял различным превратностям судьбы, поджидавшим его в те жуткие дни на борту «Аннавана». Когда, например, во время разведывательного рейда к летательному аппарату ему пришлось сочинять безумную историю, чтобы оправдать перед Рейнольдсом свое настойчивое стремление оказаться на «Аннаване», историю столь несостоятельную и абсурдную, что его вполне можно было бы исключить из писательского цеха за бездарность. Или когда он был вынужден исследовать территорию вокруг летательного аппарата в поисках предполагаемого пилота, уже зная, на что тот способен. А как описать вам смешанное чувство уныния и отчаяния, охватившее его, когда они ждали на «Аннаване» нападения таинственного существа, растерзавшего до этого во льдах полярного медведя, потому что он, единственный из команды, мог подозревать, что так называемый звездный монстр уже находится среди них, превратившись в одного из матросов?

Бедный Уэллс, какая громадная ответственность свалилась на его плечи! И каким одиноким и смешным он чувствовал себя на борту обреченного корабля, не зная, что именно он должен сделать, чтобы предотвратить неизбежное! Время шло, один час сменял другой, но какие бы идеи в отчаянии ни рождал его мозг, они не казались ему удачнее безумных выдумок Клейтона во время их подземных скитаний. План, который он счел наименее глупым и который поможет вам составить представление о тех, что были отвергнуты, пришел ему в голову во время очередного тщательного осмотра судна, где он искал хоть что-нибудь, что мог бы применить против Посланника, поскольку знал не понаслышке, что пули не причиняли ему ни малейшего вреда. В пороховом погребе он обнаружил несколько ящиков с динамитными патронами и мгновенно понял, что это единственное на борту «Аннавана» средство, способное уничтожить монстра. Уэллс никогда не имел дела с динамитом, но не думал, что это слишком сложно, хотя и сомневался, что Посланник будет стоять столбом и ждать, когда он бросит ему под ноги взрывчатку, да еще с безопасного для себя расстояния. А тихо поджидать монстра в каком-нибудь уголке, как это сделал Мюррей в лондонской клоаке семьдесят лет спустя, его не очень-то привлекало. И прежде всего потому, что на корабле не было красивой девушки, которую он мог бы обнять в самый неприятный момент. В противном случае он бы, возможно, еще подумал. И тут его взгляд упал на один из многочисленных гарпунов, хранившихся на оружейном складе, и мы должны сказать спасибо за то, что дело происходило не в камбузе и ему не попались на глаза кастрюли, а так он сразу решил, что если прикрепит к гарпуну парочку динамитных патронов и метнет его с достаточной силой и меткостью в Посланника, то проткнет последнего с вероятностью один шанс на миллион, что все-таки лучше, чем ничего.

Два дня спустя, пока Уэллс все еще пытался придумать план, который оказался бы лучше идеи с динамитом и гарпуном, звездный монстр зверски расправился с доктором Уокером. Он набросился на доктора в лазарете, когда тот готовился ампутировать ногу матросу Карсону, после чего писатель уже не нуждался в новых доказательствах, чтобы понять не только то, что Посланник бродит по кораблю, но и в каком обличье. Все не на шутку встревожились и по приказу с каждым разом все более растерянного Макреди облазили судно сверху донизу в поисках дыры, через которую монстр проник на борт, но, конечно, ничего не обнаружили. Матросы пришли к выводу, что каким-то таинственным способом монстр умел незаметно прокрадываться на корабль и покидать его, на то он и демон. Но Уэллс в демонов не верил. Более того, он даже подумывал разоблачить Карсона. Точнее сказать, он взвесил все возможные варианты, открывавшиеся перед ним, тщательно, со всех сторон рассмотрев каждый — по старой привычке, от которой его не могли излечить ни путешествия во времени, ни эти чертовы экспедиции в Антарктиду. Однако ни один из вариантов не воодушевил его. Он мог предупредить всех своих товарищей, что этот человек не Карсон, а марсианин, принявший его облик, или попытаться хладнокровно убить оборотня при первой возможности, например, подложив ему во время сна в штаны динамитный патрон, и потом представить дело так, что он был вынужден защищаться. Было ясно, что надо по-прежнему выжидать, держась в стороне от происходящего. Ему еще представится случай вмешаться. Поэтому Уэллс ограничился тем, что стал скрытно следить за Карсоном, ломая голову над тем, где находится труп его двойника, настоящего Карсона. Вероятно, где-нибудь в окрестностях корабля, засыпанный снегом. Наблюдая за ним, Уэллс удивлялся, что Посланник его не узнает, не выделяет среди прочих членов команды, хотя они уже беседовали друг с другом в туннеле под Лондоном. И сразу же спохватывался, что эти события еще не произошли, какие бы воспоминания о них ни сохранились в его памяти.

Он понял, что развязка близка, в день, когда нес вахту на правом борту судна и увидел возвращающегося из снегов Рейнольдса, который узнал, что Карсон погиб, так как наткнулся на его труп неподалеку от летательной машины. Обнаружив, что усопший Карсон в данный момент несет вахту на корме, Рейнольдс направился к нему походкой сомнамбулы, и Уэллс проводил его взглядом. Он понаблюдал за их краткой беседой под ожесточенный лай собак и подумал, что отныне Посланник, обнаружив, что его раскрыли, перестанет притворяться и примет свой истинный облик. После разговора с вахтенным Рейнольдс отправился к себе в каюту, даже не взглянув на Уэллса, из чего было нетрудно сделать вывод, что по какой-то непонятной для Уэллса причине этот болван решил не делиться ни с кем своим открытием. Пригласил ли он лже-Карсона к себе, чтобы предложить ему какую-то сделку? Этого писатель не знал, но его мало интересовала избранная Рейнольдсом стратегия. Все указывало на то, что вот-вот начнется резня, поскольку начальник экспедиции, можно сказать, играл с бомбой, готовой взорваться у него в руках. Как вы знаете, так оно и случилось.

Возможно, вы зададитесь вопросом, не посещала ли Уэллса мысль во время последовавшей за этим непрерывной череды выстрелов, взрывов, крови и жутких превращений забыть про судьбы человечества и всех тех, кого он любил, но кто еще не родился, и попытаться спасти собственную шкуру. И ответ будет отрицательным, уж вы мне поверьте, ведь для меня нет ничего легче, чем читать в душе у персонажей, действующих в этой истории. Однако, чтобы быть с вами до конца откровенным, должен сказать, что такое поведение объяснялось не его чувством долга или альтруизмом, а тем, что, когда на этом заброшенном ледяном островке разыгрался самый настоящий апокалипсис, Уэллс был не способен сосредоточиться ни на чем другом, кроме всесильного желания помешать тому, чтобы тайный механизм, находящийся в его мозгу, снова включился и зашвырнул его бог знает куда сквозь бездны времени. Он старался утихомирить свое разбушевавшееся сердце, что помогло ему не поддаться панике и с невозмутимым спокойствием реагировать на творившийся вокруг ужас. Благодаря этому он сумел приставить пистолет к виску свирепого капитана и заставить его прислушаться к Рейнольдсу, а позднее пробрался в арсенал через тот ад, в который превратили корабль взрывы, двигаясь при этом с вызывающим спокойствием, словно располагал охранной грамотой с печатью самого дьявола, и тщательно привязал динамитные патроны к гарпуну, после чего выбрался на палубу и спустился оттуда на лед, по-прежнему не теряя присутствия духа, даже когда стал свидетелем того, как последний взрыв превратил «Аннаван» в груду исковерканного железа, окруженную обезображенными трупами, и понял, что независимо от того, удалось ему выполнить свою миссию или нет, его робкая надежда на возвращение к цивилизации только что окончательно улетучилась.

Представьте теперь его, лежащего на снегу и неотличимого от жертв взрыва, сбитого с толку, страдающего от боли. Взрыв был таким ужасным, что Уэллс перестал слышать, и ему стало казаться, что здешний ландшафт укутан в первозданное, природное безмолвие, какое было присуще миру до того, как человек осквернил его своими искусственными шумами. Языки пламени, лизавшие останки корабля, постепенно затухали, словно старческая память. Тут Уэллс вспомнил, что Посланник благополучно пережил взрыв, поскольку был погребен во льду, и стал внимательно приглядываться к устилавшим снег телам, пока его испуганный взгляд не задержался на бесформенном холмике, который чуть-чуть шевелился. Он находился метрах в тридцати от Уэллса, но, несмотря на расстояние, когда фигура начала подниматься, писатель сразу убедился в том, что этот спасшийся от взрыва — не человек. Пламя вырывалось из складок его странного облачения, отчего он напоминал горящий факел, но, похоже, не причиняло ему ни малейшей боли. Уэллс опустил голову в снег и застыл, словно еще один труп, исподтишка наблюдая за действиями монстра. И с облегчением вздохнул, увидев, что чудовище направилось в противоположную сторону, но вдруг заметил, что навстречу ему из снега быстро поднимаются две фигуры. Ему показалось, что это Аллан и Рейнольдс. Последний бросился бежать к клетке с собаками, и Уэллс усмехнулся про себя. Когда Рейнольдс открыл дверцу клетки, обезумевшая свора помчалась к Посланнику, который выставил перед собой свои острые когти и одним безжалостным ударом разрубил надвое первого прыгнувшего на него пса. Сразу стало ясно, что серьезной угрозы собаки для него не представляют. Словно нехотя растерзав последнюю из них, монстр не спеша направился к его товарищам, а те, как видно, решили больше никуда не бежать. К чему откладывать то, что неизбежно? И когда жуткое чудовище остановилось метрах в пяти от них, издав победный рев, Уэллс понял, что более удобного момента, чтобы попробовать вонзить в него гарпун, ему не представится. Если этого не сделать, то Посланник в конце концов вмерзнет в лед, хотя сейчас он не мог себе представить, как Аллан с Рейнольдсом его туда загнали. Правда, в далекой перспективе такой финал, как он хорошо знал, не предотвратит вторжения. Он должен покончить с марсианином навсегда, а не на время. Для этого он и прибыл сюда. Для этого пересекал время и пространство.

Приняв окончательное решение, Уэллс одним прыжком вскочил на ноги, крепко сжал в руке гарпун и вот тут-то и почувствовал это. Он огляделся по сторонам, несколько ошеломленный, с ощущением, будто что-то пошло не так, но что именно, неизвестно. Все оставалось таким же, как несколько мгновений назад: обугленный остов корабля, валяющиеся в снегу трупы, монстр, готовый растерзать его товарищей, — но в то же время казалось каким-то далеким… Нет, изменились не расстояния, они были прежними, а все остальное: бледный свет сумерек стал еще слабее, мороз уже не казался таким колючим, снег больше не прилипал к одежде, а ветер не приносил никаких запахов — ни обгорелого дерева, ни паленого мяса, ни даже его собственного пота. Не хватало насыщенности, подлинности, блеска, чего-то такого, он не знал чего, благодаря чему вещи и существуют. Казалось, все отдалилось от него, оставаясь тем не менее на прежнем месте. Как будто все существовало теперь как воспоминание об этом месте, как прошлое этого места, но не как само место… И Уэллс внезапно понял, безошибочно, с болезненной уверенностью осознал, что с ним снова произойдет это и он опять совершит прыжок во времени. Трясущимися руками он поспешил поджечь фитили у динамитных патронов, молясь, чтобы его тело хотя бы несколько секунд еще побыло в этом настоящем. Он не знал, за сколько времени до прыжка появляются подобные признаки, такое постепенное обесцвечивание реальности, поскольку в прошлые разы, во сне и потом в резервуаре с воронкой, он их не сознавал, но надеялся, что ему достанет времени по крайней мере на то, чтобы метнуть гарпун. Он увидел, как напряглось тело монстра, готовясь к неминуемой атаке. Подожди, приказал Уэллс самому себе, не бросай, еще рано. И, разбежавшись, отвел руку назад и метнул гарпун в фигуру Посланника, уверенный, что промахнется и может даже по ошибке попасть в Аллана или Рейнольдса. Но, к удивлению писателя, гарпун вонзился в спину монстра, легко пробив подобие хрящевидного панциря. Посланник издал жуткий стон и неуклюже попытался выдернуть гарпун, корчась от боли. Его облик начал меняться, демонстрируя Уэллсу целую коллекцию тел, в которые монстр успел к настоящему времени перевоплотиться. А закончились эти метаморфозы тем, что он разлетелся на мелкие куски с глухим грохотом, показавшимся писателю таким же далеким, как маячившие на горизонте горы. Не успев отклониться, Уэллс поневоле принял душ из зеленоватой крови, за которым последовал град, состоявший из кусков мяса и обломков костей, и его тело внезапно засветилось, когда он в изнеможении упал на колени в снег. Дым от взрыва рассеялся, что позволило ему увидеть Рейнольдса и Аллана, сидевших на снегу и глядевших на него глазами, полными удивления и благодарности. Они были целы и невредимы, но словно бы бестелесны, как будто их нарисовали на простыне, повешенной против света.

Понимая, что добился цели, Уэллс наконец отдался своему странному ощущению. Он одержал победу, говорил он себе, в то время как накопившиеся усталость и напряжение преобразовывались в головокружение, становившееся с каждым разом все сильнее. Он почувствовал, что словно освободился от собственного веса, от собственной плоти, а благодаря этому — и от болезненной усталости, переполнявшей и связывавшей его. Но это ощущение длилось всего секунду. В следующее мгновение Уэллс ощутил, что вновь заключен в свое тело и несет тяжесть собственного веса. Внезапная рвота подступила к горлу и излилась на снег, оставив на нем замысловатые каракули. Он кашлянул раз, другой, третий, стараясь избавиться от головокружения. Когда в глазах у него прояснилось, он обнаружил, что стоит на коленях на прежнем месте, на том же снегу, который, казалось, вновь обрел свои первозданные свойства, как то холодить кожу и таять от тепла, делая одежду мокрой. Но, не увидев перед собой ни Аллана, ни Рейнольдса, он понял, что находится уже не в прежнем времени.

XLI

Хотя как он мог узнать, в каком году теперь находится, если его окружали точно такие же бескрайние снежные просторы, как те, которые он покинул, — без какого-либо признака цивилизации? Он мог с одинаковым успехом совершить прыжок как в прошлое, так и в будущее. Впрочем, это его особенно не заботило: где бы он ни оказался, условия здесь были те же, что в настоящем, то есть он по-прежнему находился во власти холода и усталости. Правда, нашлось и отличие: теперь он был здесь один. Когда голова перестала кружиться, Уэллс поднялся на ноги и безутешным взглядом обвел окрестности, убедившись, что его одиночество абсолютно: ни от «Аннавана», ни от взорванного монстра, ни от его товарищей не осталось и следа. Следов вообще никаких не было. Какой вывод он мог из этого сделать? Честно говоря, не слишком утешительный. Отсутствие корабля могло означать, что он находится в еще более далеком прошлом, до 1830 года. Хотя с тем же успехом мог находиться и в будущем, причем тоже достаточно далеком, потому что остатки корабля полностью исчезли. Как бы то ни было, он остался один посреди антарктической льдины, лицом к лицу с безжалостной стихией, без провизии, без надежды, без малейшего шанса выжить. Эта мысль повергла его в панику, и в течение нескольких минут Уэллс кричал в никуда, изливая свою ярость. Лучшее место для этого было трудно найти: что кричать, что не кричать там было все равно. Но вскоре, немного успокоившись и ощущая всем телом сладостную тяжесть усталости, он был уже готов без драматических кривляний примириться с тем, что умрет там от холода либо по меньшей мере от истощения. В любом случае это будет ужасная смерть. Его единственным утешением было сознание того, что он покончил с Посланником и предотвратил нашествие. Хотелось думать, что предотвратил, ведь сам Посланник говорил ему, что без него его собратья постепенно вымрут, отравленные воздухом чужой планеты. Да, он хотел умереть, веря, что вернул мир тому времени, в котором родился и жил.

Он зашагал без всякой цели, просто потому, что мороз легче переносился в движении. Шел куда глаза глядят, погруженный в унылый полумрак, что окутывал все вокруг, и с каждым шагом все больше ощущая свою заброшенность. Никогда в жизни не испытывал он такого страха, как теперь, ибо его ожидала медленная, мучительная и одинокая смерть, возможно, с бредом и галлюцинациями. Он умрет без почестей и свидетелей, словно его смерть — это какой-то унизительный спектакль, на котором никто не желает присутствовать. Он умрет только для самого себя. Умрет неведомо когда, не узнав, какой завершающий год будет выбит на его гипотетической надгробной плите. Но умирать так — это все равно что не умирать.

Поднялась жестокая снежная буря. В считанные секунды Уэллс перестал что-либо видеть вокруг. Дышать вдруг стало невыносимо трудно, словно он глотал острые лезвия, раздиравшие ему горло по пути к легким. Падающий снег засыпал его одежду, удваивая ее вес и затрудняя и без того судорожные движения, пока наконец усталость, но главным образом сознание бесполезности любых действий не заставили его вновь опуститься на колени. Мороз становился все более невыносимым, и он понял, что ему суждено замерзнуть. Он когда-то изучал процесс замораживания: маленькие кристаллики поначалу образуются в пальцах ног и рук, куда кровь из-за сужения сосудов будет поступать с трудом. Это вызовет абсолютно нестерпимую боль в конечностях, которые постепенно откажутся ему повиноваться, так что он не сумеет даже дотронуться большим пальцем до указательного. Затем наступит аритмия, затем полная потеря чувствительности, когда он перестанет ощущать свое тело и не сможет контролировать процессы мочеиспускания и дефекации. Потом начнутся перебои в дыхании, близкие к удушью, наступит паралич голосовых связок и гортани, и наконец, проведя несколько часов в неприятной онемелости, он потеряет сознание и умрет, даже не заметив этого. Устрашенный подобной перспективой, Уэллс свернулся клубком на снегу, выкрикивая проклятья, плача, смеясь, проклиная книги, в которых он вычитал то, что вскоре испытает на собственной шкуре. Время шло исключительно по инерции, а возможно, стояло на месте, ибо тут не было ничего, что отмечало бы его ход. Мороз настолько усилился, что преодолел собственные характеристики, превратившись во что-то иное, так что писатель уже не знал, где кончается холод и начинается он сам, поскольку все казалось ему единым. Да, он составлял с морозом единое целое и, как ни силился ощутить границы собственного тела, их не обнаруживал. Онемение дошло до такой степени, что Уэллс испугался, не умер ли он уже в какой-то момент, сам того не заметив. Однако он думал, рождал мысли, представлял себе улыбку Джейн, и это означало, что он еще жив, но скоро умрет, медленно угаснет, как костер, который никто не раздувает. Его охватила паника, и он почувствовал, как в каком-то уголке его мозга, также покрытого морозным инеем, возникло знакомое ощущение, что-то вроде дурноты, быстро распространившейся на всю голову И вдруг терзавший его холод исчез, потому что исчез и он сам. Уэллс почувствовал безмерное радостное облегчение, но в следующую секунду вновь очутился внутри своего онемевшего тела, напоминавшего ледяной саркофаг. Что-то теплое, вероятно, его наполовину растворившаяся душа, поднялось к самому горлу, и его вырвало. Но тошнота не проходила. Более того, она опять усилилась, и Уэллс ощутил, как снова покинул свою бренную оболочку и парит в воздухе, не испытывая никаких страданий, но в следующую же секунду боль и холод вернулись. Его дважды, трижды, бесконечное число раз стошнило, и какой-то частью своего мозга он понял, что перемещается во времени, сначала раз, потом другой, галопом наугад проносится сквозь года, а может, и века, оставляя свои пьяные следы в вечности. Его тело хотело избежать смерти, этого свирепого бесконечного холода, грозившего заморозить его душу. Но бесполезно было перемещаться во времени, если он не мог перемещаться в пространстве, если его раз за разом приветствовал все тот же негостеприимный пейзаж, та же снежная равнина, упорно желавшая стать его могилой и то погруженная в непроглядную мглу, то едва освещенная мертвенными лучами солнца, которое напоминало каплю ртути. Он не мог убежать из этого места, которое, похоже, было древнее, чем время. Вскоре, совершенно обессиленный после всех этих операций, он заметил, что его наконец перестало тошнить и голова больше не кружилась. Снег теперь слегка поблескивал в неярком свете, а мороз заметно ослабел. Температура, видимо, не превышала трех-четырех градусов, к радости изнуренного Уэллса, выдавившего из себя подобие улыбки. Какое-то время он неподвижно лежал на снегу, ожидая очередного перемещения, но его не последовало. Вероятно, подумалось ему, он заставил таинственную машинку в своем мозгу потрудиться сверх меры, вот она и сгорела. Он и сам был близок к тому, чтобы окончательно потерять сознание. Подобно «Аннавану», застрявшему во льдах, его тело застряло в неведомом году, о котором ему было известно лишь то, что он станет годом его смерти.

И тут он увидел лицо Бога.

Это было темное желтоватое лицо с выдающимися скулами, которое украшали немного скошенные уши, свидетельствовавшие о мудром простодушии. Некоторое время оно внимательно разглядывало его, словно раздумывало, относится ли этот смертный к его стаду. Но, видимо, поскольку он исправил свою ошибку и спас планету, Бог посчитал, что он должен жить. Он поднял Уэллса своими маленькими руками и уложил на сани. Остатками угасающего сознания писатель уловил, как его чем-то накрывают, укутывают, а затем услышал резкий звук, похожий на скрип, и вскоре догадался, что его производят полозья саней, скользящие по снегу. Бог куда-то вез его, и через какое-то время, спустя часы, дни, а может, века, он услышал голоса, повторявшие на все лады слова, значения которых он не понимал, и ощутил прикосновение рук, ощупывавших и раздевавших его, а потом мир окончательно перестал кружиться, застыв на одном и том же теплом ощущении благополучия. И хотя сквозь туман, в который было погружено его сознание, Уэллс не мог как следует разобрать, что происходит, он заметил, что холод исчез. Он больше не ощущал его жестоких укусов, и постепенно к нему вернулось ощущение собственного тела, его забытых размеров: он стал чувствовать свои ноги, вроде бы укрытые одеялом, свою спину, лежавшую на чем-то приятно упругом, свою голову, утонувшую в мягкости подушек. Он снова начал вписываться в этот мир. И в один прекрасный день, неизвестно, сколько времени спустя, он проснулся на койке в теплой и уютной каюте. Он находился, по-видимому, на стоянке китобоев, живой и, кажется, невредимый, хотя правая рука у него была забинтована. По обстановке и одежде людей, время от времени заходивших в каюту, он не мог понять, в какой эпохе находится, и потому, к всеобщему удивлению, ознаменовал свое пробуждение вопросом, какой нынче год. 1865-й от Рождества Христова, отвечали ему. Уэллс с улыбкой кивнул. Не так уж далеко он забрался. Вероятно, он совершил и более длинные прыжки, пока агонизировал в снегу, но узнать это не было никакой возможности. Он удалился на тридцать пять лет от того дня, когда вонзил гарпун в чудовищное тело Посланника, и всего год оставался до того момента, когда в Бромли, в жалком домишке, кишащем тараканами, появится на свет человек, который будет его точной копией.

Через пару дней местный врач снял ему повязку, и Уэллс обнаружил, что у него ампутированы два пальца, большой и указательный, но посчитал это незначительной платой за то, что не замерз во льдах и сохранил себе жизнь. Он провел еще не меньше недели на грубо сколоченной, но уютной койке, набираясь сил, и в тишине упивался своей невероятной победой над Посланником, воскрешая в памяти день за днем события злополучной экспедиции, свои сомнения, страхи, самые последние драматические мгновения, когда он уже думал, что погиб и все усилия напрасны. Неужели это он совершил такой подвиг? В эти же дни ему удалось разобраться с некоторыми вопросами, которые накопились в его голове, прежде занятой более важными делами. Он вспомнил, что где-то прочел, возможно, в одной из многочисленных статей, посвященных балтиморскому писателю, что Эдгар Аллан По вместе с Джереми Рейнольдсом благополучно вернулись из загадочной экспедиции, которая завершилась бунтом и которую он до сих пор не догадывался связать с плаванием «Аннавана». Значит, эти двое все же ухитрились похоронить Посланника подо льдом — вероятно, на них внезапно снизошло вдохновение, и они в какой-то момент бросились к тому борту, где лед был гораздо тоньше? — и каким-то образом вернулись в цивилизованное общество, решив никому не сообщать о том, что в действительности произошло с ними у Южного полюса. Но теперь Уэллс знал правду. И не винил их за то, что они всех обманули. Да разве бы им поверили? Скорее всего, сочли бы, что оба спятили. Поэтому лучше было сочинить историю про бунт на корабле и уповать на то, что все это со временем забудется и они смогут возобновить свою жизнь с того места, на котором она приостановилась. Уэллс не помнил, что сталось с Рейнольдсом, но По превратился в одного из лучших в мире писателей. Он сам называл его одним из своих любимых авторов, как мы уже упоминали, и увлеченно читал все его книги, включая «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», это болезненное произведение, проникнутое подспудным страхом, истоки которого стали ему понятны только теперь.

Выздоровев, Уэллс отплыл в Нью-Йорк, а оттуда, со спокойной улыбкой на губах, в Лондон. Вот теперь он мог начать новую жизнь, не мучаясь угрызениями совести. Он ее заслужил. И хотя мог поселиться в любом месте Америки, предпочел вернуться в свою страну. Он хотел снова обойти Лондон и in situ[14] убедиться, что все в порядке. Но прежде всего, признался себе он, ему было необходимо находиться поближе к Уэллсу, который должен был родиться в будущем году, издали наблюдать за его жизнью, возможно даже опекать. Да, ему нужно увидеть, как сложится жизнь, которой сам он уже не сможет жить, поскольку теперь ему надо задуматься об ином существовании, и отсутствие большого и указательного пальцев на его правой руке, которыми прежде он держал ручку, подсказывает, что он отныне будет довольствоваться обычной жизнью. Просто станет одним из многих.

XLII

Герберт Джордж Уэллс прибыл в Лондон за год до своего рождения.

[14] На месте (лат.).