Карта неба: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Во время долгого плавания он в основном любовался с палубы судна бескрайним, переливающимся всеми цветами радуги океаном и, располагая более чем достаточным временем, строил планы на будущее: он начнет новую жизнь под фальшивым именем Гриффина и, вероятно, отрастит бороду и волосы, чтобы его никто не узнал, хотя это, по-видимому, излишне, поскольку, когда настоящий Уэллс — почему он считал про себя того, второго, настоящим? — достигнет его возраста, он уже превратится в почтенного старца, чьи морщины заменят любую маскировку. Но его ждут дела и поважнее, напомнил он себе, например выбор места, где он собирается начать эту самую запланированную новую жизнь. Рассмотрев несколько вариантов, он остановился на Вейбридже — не только потому, что это местечко в окрестностях Лондона сильнее других пострадало во время марсианского нашествия, но и потому, что оно находилось близко как к столице, так и к Уокингу и Вустер-парку, городкам, где поселится другой Уэллс. Одно было для него очевидно: он построит новую жизнь — а что ему еще остается делать? — но эта жизнь станет существованием как бы по инерции, потому что он никогда не сможет считать ее своей. Это будет жизнь, ограниченная лишь самым необходимым, лишенная всего того, что не связано с процессом еды или дыхания. Его же истинной жизнью, той самой, что приносит непременные радости и несчастья, будет жить другой Уэллс, и его новое существование в роли изгоя приобретет какой-то смысл только в том случае, если он окажется поблизости и сможет греться в лучах той славы. Да, только так, сделавшись свидетелем важнейших событий в жизни своего двойника, тех, которые он когда-то пережил, и тех, которые ему уже не суждено пережить, он может стать счастливым. В конце концов, для этого он и возвратился в Англию. Что произойдет с его жизнью, ему, в сущности, не важно. Достаточно, чтобы она была по возможности спокойной и умеренной, далекой от всяких тревог и потрясений, которые заставили бы его совершить новый прыжок во времени. И он постарался, чтобы она стала именно такой: поселился в Вейбридже, нашел работу в аптеке, и дни потянулись один за другим тихой маленькой речкой, в которую ему совершенно не хотелось забрасывать свою удочку. Он привык влачить тоскливое существование, граничившее со спячкой.

Но иногда он нанимал экипаж и отправлялся посмотреть на свою настоящую жизнь: так, он приветствовал собственное рождение в домишке, расположенном в Бромли, где его родители держали маленькую посудную лавку. Видел, как в семилетнем возрасте он вырвался из рук сына хозяина паба и сломал берцовую кость, ударившись о железный штырь палатки, где разливали пиво. Видел, как с задранной к потолку ногой читает «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима». Видел, как восхищался его живым умом мистер Морли, заведовавший академией Бромли. Видел, как погибает со скуки в мануфактурной лавке Роджерса и Деньера в Виндзоре, куда его отправила работать мать, а позже видел себя в числе учеников средней школы в Мидхерсте, среди которых он сильно выделялся, откуда его снова забрали в возрасте пятнадцати лет и пристроили учеником в мануфактурный магазин мистера Эдвина Хайда в Саутси.

Все это Уэллс наблюдал с разумного расстояния то с волнением, то с ностальгией и строго следил за тем, чтобы порядок развертывавшихся перед ним событий не нарушался. Он должен добиться, чтобы его близнец пункт за пунктом делал все то, что некогда делал он сам. Однако, добравшись до того эпизода в своей жизни, когда его двойник должен был поступить в качестве ученика в «Мануфактурный дом Саутси», Уэллс решил, что пришла пора вмешаться: было кое-что в его жизни такое, что он давно хотел изменить. Он долго над этим размышлял, исследовал все возможные последствия своего вмешательства и наконец пришел к выводу, что оно все-таки не настолько значительно, чтобы вызвать серьезные изменения. Тогда Уэллс отправился в Саутси и, остановившись перед зданием магазина, погрузился в воспоминания. Он вспомнил, каким несчастным чувствовал себя, не понимая, отчего его мать так упорно стремилась, чтобы его жизнь прошла вдали от школы и университета, почему он должен был учиться ненавистному ремеслу приказчика и заниматься им до конца своих дней, как будто на свете не существует более достойной профессии. И хотя сейчас Уэллс не мог увидеть самого себя, потому что для этого ему бы пришлось рискнуть и войти внутрь либо подсматривать из-за какой-нибудь витрины, он представил себе, как разглаживает товар, демонстрируя его клиентам, как развертывает и вновь свертывает кружевные занавески, как убеждается, насколько трудно управляться с узорчатыми тканями, как перетаскивает с места на место манекены, следуя непостижимым указаниям мистера Хайда, и все это время в кармане его униформы непременно лежит какая-нибудь книга, и ему, несмотря на все старания, приклеивают ярлык рассеянного и нерадивого работника.

Уэллс совсем утонул в воспоминаниях, но вдруг увидел, как сам он выходит из здания и усталой походкой, с тоскливым выражением лица направляется к набережной Саутси. Он незаметно следовал на расстоянии за юношей, пока тот не остановился перед темной водой, где обычно стоял около часа, обдумывая возможность самоубийства. Если такой будет вся его жизнь, лучше с нею сразу покончить, представил Уэллс мысли своего близнеца. И пожалел этого щуплого, бледного юношу, обделенного судьбой. На самом деле, если ему не изменяла память, он никогда не считал самоубийство достойным решением, однако холодные объятия волн в сравнении с поджидавшим его неблагодарным будущим не казались ему такой уж ужасной альтернативой. Если жизнь не слишком хороша, почти слышал он свои тогдашние мысли, то зачем жить? Жизнь — не обязательная повинность, это дело добровольное. Уэллс сочувственно покачал головой в ответ на терзания юноши. Он знал, что всего через несколько месяцев его положение счастливо изменится, когда он наконец взбунтуется против своей матери, напишет письмо Хорасу Байятту с просьбой о поддержке и тот предложит ему место помощника учителя в своей школе в Мидхерсте и двадцать фунтов в год. Но юноша, тоскливо вглядывавшийся сейчас в темные волны, еще не знал, что ему удастся избежать ненавистной карьеры торговца мануфактурой и обеспечить себе вполне приемлемую жизнь в качестве писателя. Уэллс направился к нему вдоль набережной, готовясь вторгнуться в свою юность и заговорить с самим собою. Он надеялся, что морщины, испещрившие лицо, помешают юноше его узнать, а главное — что после такого расчетливого вмешательства в ход событий земля не разверзнется и вообще не произойдет ничего сверх того, что он собирался осуществить.

— Самоубийство — это такая штука, которая всегда у нас под рукой, — сказал он, подойдя, мягким тоном, — а потому рекомендуется сначала испробовать все другие варианты.

Юноша обернулся и с подозрением вгляделся в него. И за эти несколько секунд, что они рассматривали друг друга, Уэллс успел изучить себя бывшего. Так вот как он выглядел в пятнадцать лет, подумалось ему. Его поразил простодушный взгляд юноши, губы, еще не сложившиеся в ироническую улыбку, преувеличенно трагические жесты. Он выглядел ужасно хрупким и беззащитным, хотя с нелепой отвагой, присущей молодости, мнил себя в чем-то непобедимым.

— Я и не думаю о… — начал говорить он, шевеля губами, над которыми еще не выросли усики, и вдруг остановился, а потом спросил растерянно и в то же время вызывающе: — Откуда вы знаете?

Уэллс доброжелательно улыбнулся в ответ, надеясь, что это поможет наладить непринужденный разговор.

— Ну, об этом нетрудно догадаться, — с беспечной веселостью в голосе заметил он. — Особенно тому, кого в юности одолевали те же мысли, когда он смотрел на эти воды с тоской и тревогой, как сейчас это делаешь ты. Я тоже думал, что самоубийство — наилучшее решение моих проблем. — Уэллс тряхнул головой, показывая, как больно ему сейчас об этом вспоминать. — Но прежде следует побороться, поискать другие варианты. Если ты недоволен своей жизнью, парень, постарайся ее изменить. Еще рано считать себя побежденным. Поражение не бывает окончательным до самой смерти, только она знаменует конец всему.

Юноша смотрел на него все еще с некоторым недоверием. Чего хочет этот незнакомец? Почему он подошел к нему и заговорил в подобном тоне?

— Кто бы вы ни были, спасибо за совет… — сдержанно поблагодарил юноша.

— Да я, можно сказать, никто… — Уэллс пожал плечами, сделав вид, будто внимательно разглядывает побежавшие по воде барашки. — Просто посторонний, встречавший тебя здесь множество раз. Ты ведь работаешь в магазине мистера Хайда, верно?

— Да, — ответил юноша, заметно недовольный тем, что за ним, оказывается, шпионил какой-то незнакомец, чьи намерения он никак не может распознать.

— И наверняка думаешь, что заслуживаешь лучшей участи, нежели служить простым приказчиком в мануфактурной лавке, — продолжал Уэллс, стараясь, чтобы его голос звучал как можно дружелюбнее. — Но не вини себя за это. В твоем возрасте я думал то же самое, когда был вынужден выполнять такую же неблагодарную работу, не приносившую мне ни радости, ни удовлетворения. Я мечтал стать писателем, понимаешь?

Юноша посмотрел на него с некоторым интересом, хотя Уэллс знал, что в этом возрасте он еще не решил избрать писательскую карьеру. Он любил читать, что правда, то правда, но пока не знал своих возможностей. Так продолжалось до тех пор, пока он не поступил в Лондонский педагогический колледж, где читал лекции профессор Гексли, и не начал набрасывать первые рассказы своим некрасивым угловатым почерком, который постарается улучшить во время пребывания в Холтовской академии в Рексхэме. Но это будет потом, а пока месяцы, проведенные в Мидхерсте, где его наставником был Хорас Байятт, пробудили в тогдашнем юном Уэллсе чувство восхищения фигурой воспитателя, приносящего обществу несравнимо больше пользы, нежели писатель.

— И получилось? — полюбопытствовал юноша, выведя Уэллса из состояния задумчивости.

— Что?

— Стать писателем. Получилось?

Уэллс немного помедлил, обдумывая ответ.

— Нет, я всего лишь скромный аптекарь, — пожаловался он. — И живу самой обычной жизнью. Потому-то я и решился дать тебе этот совет, парень, что знаю: нет ничего ужаснее, чем жить жизнью, которая тебе не нравится. Если ты считаешь, что у тебя есть что дать миру, стремись к этому всеми твоими силами. Иначе в конце концов превратишься в печального и угрюмого аптекаря, что грезит наяву, сочиняя истории, которые никогда не напишет.

— Сочувствую вам, — сказал юноша, не дав себе труда хотя бы изобразить на лице огорчение. Потом немного помолчал и смущенно добавил: — Можно спросить вас, почему вы в таком случае не покончили жизнь самоубийством?

Вопрос удивил Уэллса, хотя вроде бы и не должен был, поскольку был всего лишь ранним проявлением его собственного прагматизма: если очевидно, что все варианты исчерпаны, то зачем влачить столь неприглядное существование?

— Ну, в общем… — задумался он. — Я живу благодаря книгам.

— Благодаря книгам?

— Да, чтение — единственное, что приносит мне удовольствие, а сколько еще книг не прочитано… Только для этого и стоит жить. Книги делают меня счастливым, помогают забыть о действительности. — Уэллс обвел взглядом успокоившуюся водную гладь и улыбнулся. — Писатели выполняют чрезвычайно важную работу: заставляют мечтать остальных, тех, кто неспособен мечтать самостоятельно. А мечтать необходимо всем на свете. Так может ли быть работа важнее этой?

Уэллс замолчал, немного сконфуженный назидательными нотками, которые прозвучали в его словах, хотя, с другой стороны, они, по-видимому, не произвели большого впечатления на юношу. По презрительной усмешке, заигравшей на его губах, Уэллс догадался, что его собеседник перебирает про себя множество вещей, куда более полезных для общества, чем книги, хотя не решается вступить в открытый спор. А может, ему просто все равно, что думает незнакомец. Юноша поднял с земли небольшой камень и швырнул его в воду, словно давая этим понять Уэллсу, что, с его точки зрения, этот странный разговор несколько затянулся. Только теперь писатель обратил внимание на небольшую повязку возле его подбородка, которая раньше была ему не видна.

— Что с тобой приключилось? — спросил он, указывая на нее.

— Упал с лестницы утром, когда перетаскивал рулоны кретона. Иной раз я нагружаю на себя больше, чем надо, чтобы поскорее с этим покончить, но сегодня явно перестарался, — ответил юноша с несколько отсутствующим видом. — Боюсь, что останется ужасный шрам.

Уэллс порылся в памяти, пытаясь отыскать в ней это падение, но безуспешно. Хотя в любом случае было очевидно, что никакого шрама не останется по той простой причине, что его лицо под густой бородой было совершенно гладким.

— Я бы не слишком волновался из-за этого, — успокоил он юношу. — Уверен, рана не настолько серьезна, как кажется.