Слабый свет фонаря тускло озарял шестерых крестьян. Руки их были связаны. Они так ослабели от голода и горя, что едва понимали слова священника. Двое из них привалились в беспамятстве к стене; один трясся в лихорадке. Ближе всех стоял спокойный с виду, высокий крестьянин, лет сорока, вдовый отец пяти детей-малолеток.
Вначале он безропотно слушал слова священника, но отчаянье всё сильней и сильней подступало к его сердцу, и, наконец, он не выдержал и крикнул:
— Хорошо вам, батюшка, утешать. Вашу рясу никто не тронет. А мы чем виноваты? Волки режут друг друга, а овцы расплачивайся за них.
Потом он тихо и со слезами простонал:
— Детки мои бедные, что с вами будет? Пропадёте вы без меня. — И опять закричал: — Пусть лучше и детей убьют со мною! Всё равно им придётся умереть с голоду. Может, и они повинны в убийстве немцев, которые, как звери, ворвались к нам!
С глубокой скорбью слушал священник стенания крестьянина, пытаясь успокоить его. Наконец священник простился с узниками и пошёл в раздумье к дому, где поселился немецкий офицер.
III
Офицер сидел на крыльце, любуясь звёздною ночью. Он курил трубку, прихлёбывая небольшими глотками пиво из стоявшей подле него кружки.
Подойдя к офицеру, священник сказал:
— Господин офицер, вы хотите расстрелять шестерых наших крестьян. Никто из этих людей не стрелял в вашу команду. Стрелки, сделавшие это, давно исчезли. Значит, умысел ваш не в том, чтобы казнить истинно нападавших, а, должно быть, в том, чтобы нагнать страх на весь наш округ. Значит, вам мало важности в том, кого именно расстрелять?
Офицер важно кивнул головой, выпуская из губ лёгкие кольца дыма.
— Я думаю даже, — продолжал священник, — что чем известнее в окрестности будет расстрелянный, тем грознее будет пример. Я пришёл просить у вас милости: разрешите мне занять место отца пятерых детей. Он и я — мы оба равно ни в чём не виноваты, но моя смерть будет, выгодней для вас, потому что меня здесь все знают.
Подумав немного, офицер процедил сквозь зубы:
— Если вам так хочется — пожалуй! Мы переменим.
IV
На заре следующего дня пленных крестьян со священником повели в поле за деревню. Крестьяне брели, понурив головы. Один священник был твёрд душой и ободрял товарищей. Их подвели к яме, против них выстроились солдаты. Ждали только офицера. Священник молился:
— Отче наш, так же, как и возлюбленный Сын Твой, я, недостойный, молю Тебя: отпусти им, ибо не ведают, что творят!
Вдруг показался офицер. Рядом с ним ехал на коне немецкий генерал. Держа руку под козырёк, офицер о чём-то докладывал генералу, показывая рукой на связанных французов.
Генерал подъехал ближе и поздоровался с солдатами. Он пристально посмотрел на священника и сказал офицеру что-то такое, от чего у того побагровело лицо, и он, обернувшись к солдатам, громко скомандовал:
— Разрядить ружья! Его превосходительству угодно помиловать всех этих людей ради мужества их священника. Развяжите им руки!
Когда освобождённый священник проходил мимо офицера, тот насмешливо поклонился ему и сказал:
— Поздравляю вас!
Священник остановился и кротко ответил ему:
— А я поздравляю вас и ваших солдат. Офицер удивлённо спросил:
— То есть с чем это?
— С тем, — ответил священник, — что не пришлось вам и им лишний раз убивать людей — своих братьев.
Хромоножка
Девятнадцатого ноября шестьдесят седьмого года над южным краем немецкого государства прошла грозная буря. Страшный ливень лил безостановочно двадцать часов. Ручьи стали бурными реками, реки выступили из берегов и залили землю на десятки километров вокруг.
Было часов девять вечера этого ненастного дня, когда хромой мальчуган Карл Спрингель вышел из железнодорожной сторожки, чтобы отнести ужин отцу, который служил сторожем на железной дороге.
Сторож следил за мостом, переброшенным через глубокую лощину. Мост был железный и славился своей крепостью и надёжностью. На дне лощины бежал ручей, теперь превратившийся от сильного дождя в бурный поток.