Пирамида предков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я вижу его вечерами, при свете керосиновой лампы или свечки, как он читает «Австро-венгерскую красильную газету», которую в Вене издает Ганс Виндт.

Я не знаю, использовал ли Йозеф в своей мастерской только те деревянные матрицы, которые сложены на чердаке у Цецилии, не знаю, испробовал ли он открытие второй половины того столетия — синтетические красители. На фотографии видны мягкие черты его лица и меланхоличный взгляд. Я читаю скепсис на его лице. Появление искусственного индиго и связанные с ним изменения в технике крашения он оставил без внимания, а его потомки не интересовались этим.

Никто из детей Йозефа красильного ремесла не освоил.

Глава 4

Пожилые люди любят вспоминать прошедшие времена. Когда мои отец и мать сидят вдвоем, они часто говорят о том, как все было раньше. Слово родина они не употребляют, а говорят просто: тогда, у нас дома.

Ты помнишь, какие тогда были карамельки, посыпанные сахаром, говорит мать, вывязывая крючком платок для внучки, и отец отвечает: Да, я помню. Моя мама их сама делала, эти самые карамельки. Я помню, как их нарезали. Их можно было делать с лимонным соком, тогда они становились белыми, или с кофе, или с шоколадом, или с капелькой малинового сока. Тогда они получались красноваторозовыми.

А помнишь, говорит мама, как я делала грильяж? Где-то доставала орехи, а сахара у меня всегда был запас.

Раньше у нас дома. Мы сидели в гостиной, под абажуром, в печке american heating пылал огонь за слюдяными окошечками. Мама раскладывала горсточки сладостей по бумажным пакетикам, которые посылали на фронт. Вместо адреса на них стоял номер полевой почты.

Иногда эти пакетики не заставали адресатов в живых. Иногда приходили открытки полевой почты или серые солдатские треугольники с выражением необычайной благодарности.

Помнишь? У поварихи Фанни был рецепт того самого сырного печенья, я пошла к ней и попросила рецепт.

На ветках нашей рождественской елки висело сырное печенье, сделанное по рецепту поварихи Фанни, и карамельки, приготовленные по рецепту бабушки. Она в свою очередь научилась делать такие карамельки у своей матери в Фуртхофе, на границе между Штирией и Нижней Австрией.

А ты помнишь тех форелей, как мы их клали в раскаленное масло и обжаривали, сначала с одной стороны, потом с другой?

Они быстро разваливались, твои форели.

Да ладно уж, в Фуртхофе никогда не вырезали у форелей хребет. Я про это никогда ничего не слышал, говорит отец.

Да, и слизь с них никогда не смывали. Она должна оставаться на чешуе, иначе они не получаются такими вкусными.

Моя бабушка в Фуртхофе жарила форелей только на оливковом масле.

Я бы съездил еще раз в Фуртхоф, говорит отец, правнук Иоганна Венцеля Второго, племянник несчастного Игнаца, который повесился из-за своей неверной и распутной жены на чердаке сарая, внук Йозефа, который был красильщиком в моравской деревне Шмоле, южнее Мэриш-Шенберга, и одновременно правнук обходчика императорских и королевских лесных угодий Карла, который жил со своей женой и двумя детьми в бургенландских горах Розалиенгебирге и был в свою очередь сыном Франциска из свободного города Кремница.

Карл родил двоих детей, жену его, урожденную Апфельбек, тоже звали Анной, как и Анну Йозефу из Богемии, как и жену Йозефа-красильщика, как и их старшую дочь. Когда он был еще совсем молодым, во время обхода участка его настигла пуля браконьера, а жена осталась с детьми без средств к существованию. Я видела сторожку, в которой Анна жила с мужем и детьми, я была там с отцом: сторожка одиноко стоит на недосягаемой высоте, окруженная густыми лесами, и я знаю место, где печальная судьба постигла лесного обходчика Карла, и мне не нужна ни лупа, ни очки, ни фотография, для того чтобы представить себе ужасные обстоятельства происшедшего.

Я представляю ночь на новолуние, ни одной звезды на небе, ни одного отблеска в кронах высоких деревьев. Я не вижу Карла, его изображения у нас нет, но я знаю, что он идет в лесу по узким сумрачным тропинкам, с ружьем за плечами, идет по следу браконьеров, выполняя свой долг, может, кто-то предупредил его, может быть, обманутая невеста одного из браконьеров выдала ему своего неверного возлюбленного. Наверное, жена Анна умоляла его бросить эту опасную затею, указывая на обоих несмышленышей, стараясь удержать его, но он, верный своему долгу, несмотря ни на что, ушел и в какой-то момент услышал треск веток в кустах, вскинул ружье, может быть, он прокричал стой, кто идет — и испугал браконьеров.

Возможно, он сделал один или несколько предупредительных выстрелов в сторону шума, а браконьеры дали из кустов ответные выстрелы — Карл рухнул на лесную тропинку. На следующее утро его нашли лесорубы и отнесли к жене в сторожку. Я вижу Анну, урожденную Апфельбек, как она опускается у носилок, может быть, она кричала, может, плакала, а может быть, онемела и не проронила ни одной слезы, окаменела, застыла от дикой боли. Я вижу, как несколько недель спустя открывается выкрашенная в зеленый цвет дверь сторожки и выходит Анна, ведя обоих детей за руки. Она покидает сторожку навсегда. Куда она ушла, где она жила и умерла, мы не знаем. Известно только, что из-за своей бедности она была вынуждена разлучиться с детьми.

Все фотографии, документы и письма, все семейные памятные вещи, которые собрал отец, затерялись в первые дни после окончания Второй мировой войны. После того как артиллерия немецкого вермахта выпустила последние снаряды над домами города, целясь в винные погреба и подвалы, а потом и в дома и сады города, после того как «катюши», установленные на противоположных немецкой артиллерии холмах, перестали завывать, после того как в домах, подвалах, винных погребах, на улицах и в переулках, даже в доме священника, в котором прятались женщины и дети, произошли события, не поддающиеся описанию, после того как в городе стало более или менее спокойно и родители переселились из овощного подвала в уже упомянутую ванную комнату, поскольку в квартире, где они жили раньше, устроили лазарет для раненых русских солдат. Оттуда вынесли ненужную мебель и запросто выбросили через окно на улицу все, что не потребовалось. Книги и письма, клавиры и ноты, «Школу беглости пальцев» Черни, школьные тетради и табели Анны — вообще все, что было бумажного, что нельзя было никак использовать, побросали, как рассказывают, в высокую кучу на тротуаре, почти закрывшую собой окна полуподвального этажа. И книга странствий красильщика Йозефа исчезла таким же образом.

Из окон квартир и домов наших родственников, живущих в Богемии и Моравии, тоже выбросили на улицы и тротуары все бумаги, документы, письма и фотографии, скинули их в мусорные кучи или просто развеяли по ветру; они, размоченные дождем, рвались в клочья под каблуками женских туфель, и позже было уже невозможно хотя бы частично восстановить их. Но и наши родственники, живущие в Вене и в окрестностях Вены, в Граце и в окрестностях Граца, в Нижней Австрии и в Штирии, все друзья нашей семьи пострадали от войны — все, что хранилось в столах, шкафах, на чердаках, было выброшено, сожжено и уничтожено во время переселений, переездов с квартиры на квартиру или после смерти состарившегося члена семьи. Пропало как раз то, что обязательно следовало сохранить. Но, несмотря на это, некоторые памятные вещи перешли по наследству или были подарены моим родителям, а значит, и мне. Больше всего вещей сохранилось у наших родственников из Нижней Австрии и Штирии, проще говоря, у семьи матери моего отца. Почти всё подарили нам по различным поводам; родственники, которые были еще в живых, приносили эти вещи к нам в дом, а иногда и продавали.

У меня, например, есть пасхальный заяц из красного бархата, с коробом за плечами, раньше он принадлежал дочери лесного обходчика Карла, медная ступка и железная кофемолка с погнутой лопастью из приданого дочери Карла, которое она в свою очередь тоже передала своей дочери. Кроме того, у нас есть шкатулка, подаренная императором Францем Иосифом во время охоты в Лайнцер-Тиргартене тринадцатилетней дочери несчастного лесника, когда она жила в семье дяди; на крышке изображена императорская придворная опера.

Многие фотографии достались моему отцу в подарок или по наследству, он аккуратно вставлял их в альбом, который купил у старьевщика, переплет немного поврежден, уголки сильно помяты, но фотографии так хорошо подходят по размерам к небольшим прямоугольным и овальным рамкам на уже пожелтевших листах, как будто они там всегда и были.

С фотографий, которые собраны в альбоме, смотрят прямо мне в лицо многие из тех, что жили до меня. Их лица и одежда, подкрашенные коричневым цветом, выделяются на ретушированном фоне. Они стоят перед искусственными кулисами, прислонившись к нарисованным или сделанным из дерева и картона мраморным каминам, комодам, березовым заборчикам. В этом альбоме собраны они все: Анна жена, вернее, вдова лесного обходчика, ее дочь, ее сын Герман — студент из Лебена, который потом стал директором большой фабрики строительных материалов, его жена Амалия — дочь Франца Ксавера, потомственного почтмейстера, ее дети и внуки. Заколотые короны из косичек, локоны, тщательно уложенные на пробор волосы, напомаженные бороды, фижмы, платки. Люди, одетые в платья из складчатой тафты, из шелка или из крашеного, с набивным узором, льна, в праздничных костюмах, в скромных домашних платьях с рюшами и рукавами с буфами, с кружевами вокруг шеи и с тугими корсажами, стягивающими грудь. В этом альбоме они объединены, те, что не знали друг друга, но жили в одно и то же время: Йозеф — красильщик из Моравии и Герман — директор фабрики из Фуртхофа в Нижней Австрии, Анна — жена красильщика, женщина с крупными, огрубевшими от работы руками и мрачным выражением лица, и Амалия — дочь потомственного почтмейстера, которая была очень общительной, обожала ночные вечеринки, зимой каталась на коньках по замерзшим прудам, любила петь тирольские песни и благодаря своему красивому голосу была известна и любима не только в самом Фуртхофе, но и в Хоенберге и в окрестных деревнях, там ее нежно называли жаворонком. Анна, женщина с тяжелым характером, которая заставила свою красивую, мечтающую о городской жизни дочь выйти замуж за мясника из той же деревни; Амалия, которая отдала чужим людям ребенка своей дочери Марии — ребенок заболел туберкулезом и умер.

* * *

Я, родившаяся много позже, знаю об их прегрешениях и мечтах, я знаю, как они жили и как умерли.

Я беру лупу, подношу ее к глазам. Я вижу лицо Франца Ксавера, потомственного почтмейстера и хозяина трактира, он, в штирийском костюме из грубошерстного сукна и в штирийской жилетке, сидит перед нарисованной хижиной и нарисованными елями на искусственном возвышении, в левой руке штирийский посох, а в правой, изуродованной подагрой руке курительная трубка, он сходит с пожелтевшей фотографии — борода, кустистые брови, складки на щеках и на шее отбрасывают тени, глаза, наполненные жизнью и умом, глядят на меня с дружелюбным скепсисом из-за крохотных, в металлической оправе стекол очков. Я сижу напротив отца одной из моих прабабок, который происходит из семьи кузнеца. Предки его уже в очень далеком прошлом переселились сюда из Штирии, об этом говорит и его одежда и внешность. Когда была сделана фотография, которая теперь принадлежит мне, он уже состарился, похоронил одного из своих сыновей, потерял жену, пережил это несчастье вместе с внучкой. Я смотрю ему в глаза, рассматриваю лицо этого человека, он жил задолго до моего появления на свет, без него не было бы меня, и я чувствую симпатию к этому лицу.

Я листаю страницы альбома, который лежит передо мной на письменном столе, рассматриваю с помощью лупы и очков лица тех, что жили позже Франца Ксавера, Потом я беру лист бумаги, рисую прямоугольные клеточки и записываю в них имена, представляю местности, связанные с этими клеточками: моравские холмы, богемские леса; представляю себе золотой и серебряный город Кремниц в узкой, запертой горной цепью долине, Кремниц, или Керчебанья — венгерского названия уже не встретишь; представляю себе готический замок, церкви, дома горожан, часовни, Кремниц, где на монетном дворе чеканили золотые и серебряные гульдены, я слышу, как отбивают свой ритм чеканные станки, я слышу звон монет, падающих одна на другую.

Мы все хотели в Вену, говорит отец. Франциск покинул Кремниц, этот город был родиной еще отцу его отца, он отправился с женой и детьми в Вену. Я провожу две разбегающиеся линии вниз и немного вкось от клеточки, в которой стоит его имя, вписываю имена его сыновей, представляю себе бургенландский лес вокруг клеточки с именем несчастного, застреленного браконьерами императорского лесного обходчика Карла, представляю нежно-зеленые холмы Розалиенгебирге, я рисую еще две разбегающиеся линии от клеточки с его именем, вношу в следующие клеточки имена его детей. Его дочь взял к себе брат несчастного, он был лесником в Лайнцер-Тиргартене. В Лайнцер-Тиргартене проводились охоты, и однажды случилось так, что охотники остановились в сторожке этого лесника, где их угощала его жена. Дочь Карла из бургенландских гор Розалиенгебирге пережила в доме своего дядюшки, может быть, самый важный момент жизни. Она много вспоминала о нем даже в старости и так точно, так выразительно описывала все это своей дочери, что та и сама любила рассказывать про это уже своей дочери, как будто все приключилось с ней самой, и причем совсем недавно. Одним словом, она четко описывала появление молодого императора на пороге сторожки, его осанку, когда он переступал порог, его одежду, выражение лица и даже тембр голоса.