Пирамида предков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я представляю себе эту небольшую группу людей, собравшихся там, в церкви, я вижу, как чуть позже они сидят за столом в горнице их дома, Анна Йозефа ставит на стол миску пирожков с капустой, испеченных накануне, — пирожки из дрожжевого теста с начинкой из тонко нарезанной и обжаренной белокочанной капусты, я знаю, каковы они на вкус, мне знаком их аромат, рецепт пирожков с капустой достался мне по наследству по прямой линии, вкус подслащенной капусты в дрожжевом тесте меня не удивит.

Я сижу за столом, ем пирожки с капустой и разглядываю всех по очереди: крестного отца и крестную мать и эту пару, Анну Йозефу и Иоганна Венцеля Второго, оба уже немолоды; я вижу их детей, которые едят пирожки с капустой, юную Йозефу, которая выйдет замуж за некоего Иллихмана и переедет в Шильдберг, Винценца, который будет варить пиво в Зядловице; я знаю, что Йозеф, которому сейчас пять лет, будет выпускать в деревне Шмоле набивные ткани и ездить с рулонами своих цветастых льняных и других тканей по ярмаркам. И пока Анна Йозефа, урожденная Бюн, встает и берет из колыбели ревущую, только что крещенную Анну, чтобы дать ей грудь, — потом Анна выйдет замуж за булочника Лангхаммера и переедет с ним в близлежащий городок Ландскрон; мой взгляд обращается к маленькому, ни о чем не подозревающему Игнацу, который жует пирожок с капустой. Я вижу его взрослым, в той же горнице, у того же стола, на том же месте, вижу рядом с ним его жену, которая держит на руках новорожденного, только что крещенного Игнаца Второго, вижу, как Игнац Второй стремительно вырастает из пеленок, я вижу его вместе с братьями и сестрами на сенокосе или на льняном поле. Вижу, как он вилами ворошит сено в рядах, как сгребает сухое сено в валки, а отец и мать укладывают их на телегу, дышло которой виднеется на снимке сбоку. Мать стоит наверху, ровняет сено, равномерно распределяет его по телеге, Игнац Первый подтягивает веревкой деревянную жердь и везет сено в сарай. Дети раскидывают сено по дощатому полу сеновала, приминают его, распихивают по всем уголкам, и маленький Игнац Второй тоже не зевает, но ему неизвестно, что в один прекрасный день, когда он вырастет, он с веревкой в руке вскарабкается на этот самый сеновал и что после ни один человек из этого дома не будет носить его имя, возить сено и лен, забрасывать сено на сеновал. Он ни о чем не подозревает, играет, как все дети, он не знает, что пройдут годы и он повесится на чердачной балке, потому-что не в силах будет терпеть неверность своей красивой, но распутной жены.

Я, родившаяся много позже, знаю это. Я сижу за своим письменным столом, подношу лупу к глазам, прищуриваюсь, пытаюсь представить себе, как они сидят за столом; Игнац Первый, уже постаревший; его сын Игнац Второй со своей прелестной, но распутной женой; в колыбели плачет Отто, которого Игнац Второй пока еще считает своим сыном, он качает колыбельку ногой, черпая ложкой чесночный суп из тарелки, то и дело с любовью поглядывал на ревущего Отто, смотрит на свою прелестную молодую жену и надеется, что у них будет еще много детей.

(Кстати, рецепт чесночного супа, записанный женой Игнаца Первого, тоже попал в мои руки: головку чеснока растереть с солью, немного обжарить в жире, залить горячей водой, посолить, добавить мелко нарезанные кусочки хлеба. Подавать с картошкой в мундире.)

Кто из жителей деревни, кто из соседей или родственников, кто из всех этих. Ешеков и Коблишке, из Креглеров узнал о тайне, кто застал красавицу жену Игнаца Второго в лесу, на сеновале, на льняном поле или в сарае? Кто шел за ней следом, когда она еще до восхода солнца бежала в лес, чтобы поискать ягод и грибов? Кто шпионил за ней, когда она выходила из дома, чтобы увидеться с другим; кто подглядывал за ней сквозь пышно цветущие заросли фуксий, петуний и пеларгоний, сквозь накрахмаленные занавески, когда она пробегала мимо; кто вышел следом из дома и крался за ней? Кто же донес Игнацу Второму, когда маленький Отто уже появился на свет, донес все, что он увидел, подслушал, узнал или услышал от других; кто поверил им, потому что был ревностным, богобоязненным и совсем не распутным? Кто рассказал об этом Игнацу Второму, нашептал, намекнул, осторожно подобрав слова; кто сообщил ему об этом, открыто сказал в лицо? Кто же так пожалел Игнаца Второго, кто решил, что он обязательно должен сказать ему всю правду, правду о ребенке прелестной, но распутной жены. Кто корысти ради узнал имя этого мяльщика льна, прошептал, пробормотал про себя, проговорил, кто сказал это имя другим? Кто вскоре после страшной смерти Игнаца Второго поджег льномялку? В приходских книгах, в описях свадеб и смертей, из которых старший учитель из Вильденшверта почерпнул свои данные, об этом нет ничего, да и наверняка его это не интересовало. Я ем пирожки с капустой и смотрю на Игнаца Первого, окруженного еще ничего не знающими родственниками; я знаю трагедию последнего наследника их рода, я вижу его перед собой; из-за того, а может, и благодаря тому, что у нас нет его фотографии, я вижу его еще отчетливее: вижу его боль, его сомнение, вижу его блуждающим в лесах, среди холмов, среди скалистых вершин, среди снопов льна в полях; я вижу его в ту ночь: он карабкается по деревянным ступенькам на крышу сарая, вяжет петлю на веревке, закрепляет ее на одной из балок; я вижу, как он совершает это ужасное дело, которое случилось уже больше чем восемьдесят лет назад, вижу, как он висит и умирает. Я вижу, как на следующее утро рыдает от ужаса и раскаяния отчаявшаяся женщина, вижу убитого горем Игнаца Первого, вижу взгляды жителей деревни, наглые и сочувствующие, похабные и испуганные, непреклонное лицо священника, который не хочет похоронить самоубийцу по христианскому обряду; никто не говорит слова последнего напутствия над его могилой, не звонят по нем колокола; я вижу, как они закапывают его у кладбищенской стены, без цветов, без ладана, без пасторского утешения.

Я вижу пламя, пробивающееся сквозь крышу льномялки. Ясно, что это дело чьих-то рук, — ведь она загорелась сразу в нескольких местах. Несмотря на то что пожар скоро заметили, что церковные колокола звонили как сумасшедшие, несмотря на то что пожарный насос доставили почти без промедления, что мужчины, женщины и дети таскали воду в ведрах и кувшинах, несмотря на то что рычаги помпы приводили в движение мощные руки нескольких мужчин и струя воды бешено била вверх, — огонь не могли даже приостановить. Говорят, что взбесившийся юго-восточный ветер выдувал из хранилища льномялки горящие вязанки льна и поднимал их до самых вершин высившихся неподалеку утесов. Почти всем жителям деревни было ясно — это поджог, но виновного все равно найти не могли. Права ли я, родившаяся много позже, связывая этот пожар с несчастьем, которое свалилось на голову Игнаца Второго? Был ли этот мяльщик льна отцом ребенка, которого Игнац Второй сначала считал своим? Об этом мы никогда не узнаем.

Так или иначе, Отто пропал без вести в России во время Первой мировой. Его мать вышла замуж во второй раз, но детей больше не рожала. Ее дальнейшей судьбой никто не интересовался, ведь она была не из этого рода. Кто знает, может быть, она и ее муж еще до окончания Второй мировой войны покинули страну, опасаясь приближения линии фронта, уже стариками, погрузив весь домашний скарб и утварь на телегу; неизвестно, была ли над этой телегой натянута холстина, перекинутая через железные дуги, — своего рода крыша, примитивная защита от дождя и ночного холода, сидела ли жена в телеге впереди, на доске, положенной поперек телеги вместо сиденья, шел ли рядом с телегой муж, чтобы лошадям было полегче, остались ли они там, когда война уже кончилась, пришлось ли им покинуть Богемию из-за того, что они были немцами, с мешком за плечами, с узелком в руке, в котором они несли все необходимое, куда они ушли, где им в конце концов разрешили остаться, что они выстрадали и как долго они еще прожили, — все это неизвестно.

Мой письменный стол сделан из светлого дерева, он стоит в углу комнаты, окна которой выходят на юг. Фотография дома, построенного, быть может, еще Адамом, первым в нашем роду, о ком мы знаем; дом, который его дети и дети их детей только расширяли, вздымается, отбрасывая резкие тени, над светлой поверхностью стола.

Дом, сквозь окна которого я вижу маленький садик, а в нем цветы, деревья и кусты, находится на северной окраине Вены.

Вена — город с великим прошлым, некогда центр огромной империи, город-резиденция, имперский город, сегодня слишком большой для того, что осталось, для маленькой нейтральной страны, чьей столицей он является. Когда я вырасту, сказала малышка Анни, я поеду в Вену.

Когда мы были молодыми, говорит отец, правнук Иоганна Венцеля Второго, мы все хотели в Вену.

И вот мы там, где всегда хотели быть.

Дом, в котором стоит мой письменный стол, дом, через окна которого я смотрю в сад, принадлежит мне и Бернхарду. После нашей смерти в нем будет жить кто-то из наших детей. Прежде чем мы сюда переехали, мы жили в крохотной квартире с маленькими комнатами. Первую мебель для этой квартиры нам подарила служба социальной помощи «SOS»: два небольших резных шкафа, овальный стол с одной резной ножкой и столешницей из полированного ореха, письменный стол, несколько стульев. Мы погрузили мебель на тележку, Бернхард протащил ее через весь город, а я подталкивала сзади и следила, чтобы ничего не упало с тележки и не сломалось.

Прежде в гостиной у нас стояла раздвижная кровать, оставшаяся от родителей Бернхарда.

Прежде Анни и ее родители жили в кухне с каменным полом.

Прежде они жили в узкой, как кишка, комнате в первом районе Вены, прямо за собором Св. Стефана. Анни старалась спрятать от глаз соучениц свои искусанные клопами и расчесанные руки и ноги. Прежде Анни жила сначала в туалете набитого людьми железнодорожного вагона, потом в кустах у железнодорожной насыпи, которую обстреливали истребители, потом в каморке одного крестьянского дома в Верхней Австрии, потом у нее была кровать в одном доме на Фрошберге в Линце на Дунае. Кровать освободилась, так как главу семьи, в которой она жила, забрали в лагерь для политических заключенных. Родители Анни жили примерно в это же время сначала в подвале, где хранились овощи и фрукты, потом в ванной, потом в сарае, потом в маленькой комнатушке одного крестьянского дома в Нижней Австрии.

Прежде чем обосноваться в ванной, родители Анни жили с многочисленными родственниками в упомянутом подвале. Над их головами с одной стороны выли «катюши», с другой — грохотали последние залпы немецкой артиллерии. В окружающих садах и огородах рвались последние бомбы Второй Мировой войны. Из соседнего двора в подвал, где сидели родители Анни, доносились страшные крики женщины, которой снарядом оторвало обе ноги. Санитары забрали эту женщину еще во время обстрела; говорят, что она умирала очень долго, несмотря на тяжелые раны.

Прежде чем родители поселились в этом подвале, они жили с Анни в нормальной, чисто убранной квартире в небольшом южноморавском городе Б. Анни выехала из города незадолго до того, как линия фронта достигла его. Ее родители, Генрих, внук Иоганна Венцеля Второго, и его жена Валерия, как почти все немцы, должны были покинуть страну после окончания Второй мировой войны.

Почему я вспоминаю все это? Как оказалась на моем письменном столе фотография дома, в котором, может быть, жил Адам, родоначальник нашей семьи, как она сюда попала?

Я выдвигаю средний, большой ящик письменного стола, достаю оттуда анкету, которую мне прислали по почте. Я уже не раз читала ее и снова откладывала в сторону, я должна была заполнить ее и отослать, но до сих пор этого не сделала, я много размышляла над ней.

Я кладу анкету на письменный стол, откладываю в сторону фотографию дома, в котором жил Иоганн Венцель Первый со своими детьми, дома, который перешел по наследству к его сыну Игнацу Первому и в котором его внук Игнац Второй с горя покончил с собой; еще раз осмысливаю формулировку вопроса, который подчеркнут красным карандашом как самый важный.

Я не люблю заполнять анкеты. Хотя я понимаю необходимость отвечать на известные тривиальные вопросы, которые постоянно задают в учреждениях и официальных местах — в канцеляриях и бюро, в страховых агентствах и сберегательных кассах, в самых различных кабинетах и приемных; я всякий раз с большой неохотой пишу, как меня зовут, где я сейчас живу, где жила раньше, где я буду жить в ближайшее время, почему и отчего. Девичья фамилия, нынешняя фамилия, временно состояла, посещала, получила аттестат, закончила или не закончила, принимала участие или не принимала участия, имею намерение, не имею намерения, есть прививки от, нет прививок от, изучила или не изучила, родила, в детстве перенесла корь, скарлатину, коклюшем не болела.

Я никогда не объясняю, не утверждаю, не обещаю, не свидетельствую, не клянусь, но иногда бываю вынуждена говорить правду от чистого сердца, находясь в здравом уме и твердой памяти. Город ведет подсчет своих жителей, страна объявляет величину своего населения, избирательный округ публикует количество избирателей, я охвачена, я вхожу в общее число, я крохотная, быть может, важная составляющая какого-то числа, более или менее внушительного. Все это я понимаю, осознаю и не противлюсь. Я обучилась чтению и письму, я вполне в состоянии держать в руке ручку или карандаш, отвечать на вопросы, так что я еще живу.

Сформулируйте в объеме не более тридцати строк, что в настоящее время для вас означает слово «родина».

Я должна ответить на этот вопрос, я должна вместить его не более чем в тридцать строк, четко сформулировать и, если ответ не сразу придет мне в голову, как следует обдумать его. У меня три месяца сроку.

Такую анкету получила не только я. Анкеты печатаются тысячами экземпляров. Возможно, такие анкеты получили сотни тысяч человек. Сотни тысяч должны в объеме не более тридцати строк написать, что они могут сказать по поводу понятия родина.

Сотни тысяч должны обратиться к своей совести, должны заявить об этом, будучи в здравом уме и твердой памяти, сформулировать так, чтобы этому можно было верить, сделать ясные выводы.

Сотни тысяч раз эти тридцать строк соберут, рассортируют, возможно, введут в компьютерную память. Нажмут на клавиши, там замигают какие-то лампочки, и компьютер выдаст результат: родина — это…

Результат опубликуют, и он будет напечатан в энциклопедиях рядом со словом родина, он будет всем необходим, им будут пользоваться. Как результат опроса, он оправдает себя на практике.

На ближайшее время, пока не разошлют снова многие сотни тысяч анкет, то есть до следующего опроса, видимо, будет считаться известным, что такое родина.