Пирамида предков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я вижу на полях женщин, у которых ладони исколоты льном, стерты до крови жесткими стеблями, женщин с мозолями на ладонях, с изломанными ногтями, с красными от натуги лицами, с влажными от пота волосами. Они ровными охапками кладут собранный лен на землю, а потом прислоняют пучки крест-накрест к проволоке, натянутой между кольями, а позже, когда лен высохнет, связывают его в снопы и убирают под навес. Когда скосят тщедушные стебли кукурузы, лен еще раз раскладывают на пустом поле и оставляют так до тех пор, пока стебли не приобретут от дождя, тумана и росы серебристо-серую окраску и не станут ломкими, и тогда его снова заносят в сарай и снимают со стеблей головки с семенами.

И опять за работой женщины. Они кладут вымоченный, высушенный до серости и желобленый лен поперек двух дощечек из твердого дерева. Эти дощечки установлены на массивной станине параллельно друг другу, их верхний край остро заточен, а третью дощечку с заточенным нижним краем берут правой рукой и бьют ею по льну; эта третья доска прикреплена к шарниру, и ее режущая поверхность попадает в пространство между двумя другими неподвижными дощечками. Таким образом лен треплют, твердые волокна стеблей отделяются от мягких. Женщины с мякиной в волосах, с пересохшими от пыли губами, сортируют готовые нитки по качеству, скручивают нить в мотки. Женщины гребнями снимают с нитки одревеснелые волокна, наконец из непроданного льна прядут на своих прялках пряжу и относят эту пряжу ткачам. Дети помогают наматывать пряжу на веретено.

Я вижу женщин, которые длинными дорожками растягивают на лугу полотно для отбеливания, закрепляют его колышками, смачивают водой. Полотно, предназначенное для пошива юбок, фартуков, платьев, платков — одним словом, всего, что требовало покраски, относили к красильщику. Одним из них был Йозеф, седьмой ребенок Иоганна Венцеля Второго.

Мало что известно о красильщике Йозефе. Известно только, что он в любой ситуации оставался серьезным человеком, говорят, он никогда не смеялся. Вот что рассказывают о нем: в деревне, где он осел, благодаря своему упорству и жизненной стойкости он заработал некоторое состояние, купил тот самый дом, фотография которого есть у нас, и какой-то земельный участок. Прежде чем остановиться в Шмоле, он долго странствовал. Однажды от несчастного случая погибли две его лошади, и ему стоило большого труда и усилий восполнить эту потерю. Он далеко уезжал на телеге, запряженной лошадьми, с рулонами полотна и узорной ткани и продавал свои товары на городских ярмарках; в такие поездки он любил брать с собой свою старшую дочь Анну. Однажды, когда отец был маленьким, он увидел, как его дед задушил в мешке двух голубей. Один-единственный раз Йозеф приезжал к моим родителям. Вскоре после этого я услышал о его смерти.

Отец описывает дом Цецилии: лавку, которую он называл подвальчиком, помещения, расположенные над этой лавкой, комнаты с потускневшей росписью на стенах, фарфор и старинные бокалы за стеклом в буфете, кладовку, из которой пахло пряностями, на большом столе стопки журнала «На земле и на море».

Над этими комнатами находился чердак, где отец любил проводить время, здесь в сумеречном свете громоздились связки старых рукописей и книги в переплетах из свиной кожи. Там стояли белые с синим фаянсовые кружки и стеклянные сосуды причудливых форм, остатки аптечной посуды от тех времен, когда в доме была аптека. На старом шкафу он, четырнадцати- или пятнадцатилетним мальчиком нашел старые матрицы из красильни своего деда, но не знал, для чего они предназначены.

Как они выглядели, эти матрицы? Прямоугольные деревянные пластинки с вырезанным на них узором. Да, а в некоторые из них были вставлены медные штырьки. Я уже точно не помню, говорит отец.

Размышлять о людях, которых нет на свете, которые жили до меня, брать след, идти по нему, вынимать их образы из старых фотографий, освобождать их от оцепенения, которое им навязал фотограф, спасти их, заставить Йозефа снять тяжелую руку с плеча дочери, дать возможность дочери, освободившись от отцовской руки, вздохнуть, потянуться, распрямиться.

Жена Йозефа встает со стула, отрывает обоих детей от подола, расправляет складки шелкового фартука, который повязан поверх юбки, стоит в неловкой позе, в слишком туго затянутом корсаже; Цецилия, вторая по старшинству, поворачивает круглую головку, пробегает задорным взглядом по комнате, быстрым пальчиком проводит по нарисованному камину, по нарисованным складкам портьеры; мать поднимает свою крупную руку, уверенным движением возвращает чересчур бойкую дочь на место, делает недовольное лицо, оба круглолицых мальчика уже стоят возле таинственного аппарата, накрытого черным платком, один из них тянет этот платок за кисточку; мать хватает его второй рукой, фотограф убирает свои стеклянные пластинки подальше от детей. Йозеф смущенно вынимает из жилетного кармана часы на цепочке, их серебряная крышка открывается, он бросает печальный взгляд на циферблат, захлопывает крышку и кладет часы снова в карман. Фотограф написал что-то на бумажке и передает ее Йозефу, Йозеф достает из кармана вышитый бисером кошелек, выкладывает деньги на столик, окидывает семью глазами и жестом показывает всем, что пришло время покинуть это заведение.

Друг за другом они протягивают фотографу руку на прощание, сначала Йозеф, потом его жена, девочки делают книксен, мальчики неловко кланяются, они выходят, на улице их ждет фургон.

Фотография, которая, пройдя через многие руки, попала наконец ко мне, могла быть сделана в Ландскроне или в деревне Мэриш-Шенберг, которая теперь называется Шумперк, на обратной стороне не указано, где был сделан снимок.

Но как привести в движение группу людей, запечатленных на фотографии полтора столетия назад, заставить родителей и детей выйти из дома на улицу? Они садятся в фургон, Йозеф берет в руки поводья, лошади трогаются, копыта стучат, деревянные колеса с железными ободами гремят по мостовой.

Как заставить фургон проехать мимо скромного, незадолго до этого отремонтированного здания ратуши Ландскрона в стиле эпохи Возрождения, или мимо церкви Св. Венцеля в стиле поздней готики, или мимо мэриш-шенбергской ратуши с солнечными часами и помпезной башней с медным куполом, мимо колонны Девы Марии, мимо Марии с венком из звезд вокруг головы, мимо длинного пруда, берег которого покрыт красным песком, когда поднимались сильные волны, песок окрашивал воду в красный цвет, среди полей с глинистой красной землей, среди лугов и поросших лесом холмов?

Видеть, как они сидят в фургоне, знать все про их судьбы, судьбы людей, которые в то время были еще детьми.

Анна, самая старшая, выйдет замуж за мясника, будет стоять в лавке, нарезать на куски свинину, говядину, телятину, разрубать кости топором, со si prejete, пани Коблишкова, что вы хотели, просимо, данке шён, заходите к нам еще. Адальберт умрет в Мэриш-Трюбау от рака легких. Иоганн повесится от отчаяния, уже старым, из-за того, что в доме для глухонемых, директором которого он служил долгие годы, его выселили из служебной квартиры после ухода на пенсию. Он, так же как и его дядя Игнац, возьмет кусок веревки и повесится, над его могилой будут петь глухонемые дети, которых он сам научил петь по специальной методике, и случайные прохожие будут тронуты пением этих детей. Девяностолетнюю Цецилию в вагоне для скота отправят через границу в Германию, в госпитале города Форхайма она от отчаяния начнет непрерывно говорить, не умолкая ни днем, ни ночью. Дежурная сестра ничего не знала о жизни Цецилии, о ее родной деревне, у нее от этого только прибавилось работы, она и так слишком устала.

Слишком много больных, слишком много беженцев, переселенцев в то сложное время после окончания Второй мировой войны, пришедших неизвестно откуда, где они стали никому не нужны. Сестра не сможет больше переносить болтовню старой Цецилии, она сделает ей успокоительный укол, наутро Цецилию найдут в постели мертвой.

Уноситься мыслями в прошлое, на полтора столетия назад. Все это еще не произошло, все они еще дети — Иоганн, Адальберт, Анна и Цецилия; Йозеф откладывает для них деньги, у детей жизнь должна пойти намного лучше, чем у него, — это старое как мир желание всех родителей; дети должны достигнуть большего, чем они сами, они должны ходить в школу, может быть, даже учиться в университете. Его девочки не должны рвать лен голыми руками, а сыновья — замешивать красящую смесь из индиго в чанах и вечно ходить со следами краски на руках, они не должны с трудом выскабливать эту краску из-под ногтей, и в кармане их жилетки должны лежать золотые, именно золотые, а не серебряные часы. Иоганн будет ходить на курсы учителей в Ольмюце, Адальберт будет учиться на ветеринара. У Иоганна вообще не будет детей, а у Адальберта только двое.

Я подношу лупу к правому глазу, зажмуриваю левый, оказываюсь перед домом моего прадеда, он достаточно просторен, чтобы вместить все красильные чаны, печатные станины, сушильные столы, деревянные кувшины — одним словом, все, что он использовал в своей мастерской, полки, где в строгом порядке были распределены пронумерованные деревянные матрицы и толстые каталоги с образцами узоров, которые предлагали клиентам на выбор, склад для рулонов сырья и уже покрашенного полотна, там же стояли медные мельницы для размалывания индиго. В доме имелось достаточно места для жилых комнат, для мастерских, для спален, во дворе, который не видно с улицы, стоял тележный сарай и деревянный каток для покрашенных полотен, приводимый в движение лошадью, ходившей по кругу, рядом с сараем была конюшня.

Крутой раствор — о деньгах разговор, слабая краска — пустая чашка.

Можно предположить, что Йозеф во время своего учения овладел искусством красильщика лишь в небольшом объеме, а уж во время своих странствий дополнил и усовершенствовал его у разных мастеров. Сквозь лупу я рассматриваю его лицо, лицо настойчивого, честолюбивого человека. Его меланхолический взгляд — взгляд художника.

Я уверена, при покупке деревянных матриц для набивки Йозеф обнаруживал вкус и чутье, выбирая самые модные узоры. Он покупал индиго нужного качества и умел так размолоть его, что, когда он бросал щепотку уже размолотого индиго в цилиндрический сосуд с водой, краска растворялась полностью и ни одного зернышка или крупиночки не оставалось в осадке — он знал, как приготовить красящую смесь нужной концентрации. Скорее всего, у него был основополагающий труд о набивном и красильном ремесле в полном его объеме Вильгельма Генриха фон Куррера, изданный в Вене в 1849 году, и он его основательно изучил (может быть, это настольное пособие красильщиков и колористов по набивному и красильному искусству было в числе тех томов и фолиантов, которые внук Йозефа видел на чердаке у тети Цецилии.)

Я представляю, что Йозеф умел красить и набивать не только синей краской, а знал и корень марены, знал, как его собирают, размельчают, сушат, растирают в мелкий порошок, просеивают, что он владел секретом красной краски (корни марены он, наверное, вывозил из Силезии, причем не дешевые осенние, а особенно качественные и дорогие летние), умел делать желтую краску из корня марены с киноварью, сумахом или ягодами крушины. Смешивая сумах с кубовой краской, он получал зеленый цвет, смесь марены, глинозема и железных квасцов давала коричневый цвет, сумах с кубовой краской, но немного в другой пропорции, превращался в черную краску; возможно, Йозефу удавалось получить очень нежный розовый цвет, осторожно прибавляя к красящей смеси ализарин.

Я думаю, что, хотя он умел покрасить шерсть, шелк, нитки, пряжу и перья, специализировался он как набивщик узоров на полотно, а позже — и на хлопок, потому что набивка пользовалась наибольшим спросом. Йозеф, человек с меланхоличным взглядом и оттопыренными ушами, которые он передал по наследству всем своим детям, был известен далеко за пределами той деревни, в которой он жил, по всем окрестным деревням и городкам, прежде всего благодаря этим синим, окрашенным индиго, полотняным и хлопчатобумажным тканям.

* * *

Отец поместил на своем плане квадратик, обозначающий дом деда Йозефа на берегу маленького ручейка, ручеек на фотографии не виден, он, наверное, находится за домом, там, где двор. Вода в маленьком ручейке, вероятно, редко бывала прозрачной, чаще всего она была голубоватая или синяя, иногда желтая, зеленая или оранжевая и даже кроваво-красная. По цвету маленького ручейка было видно, какой краской Йозеф только что пользовался в своей мастерской, светло-голубой витриолью нежных тонов, просто голубой или ядовито-синим перламутром, все это — с добавлением индиго; было видно, наносил ли он с помощью деревянных форм и смесей, состоящих из жженой резины, трубочной глины и крахмала, замысловатые узоры, которые после окраски и промывания выделялись белым на голубом фоне, а потом в чанах с оранжевым хромом, лимонно-желтой краской или мареновым крапом становились желтыми, оранжевыми или красными, смешивал ли он разные оттенки голубого и желтого, получая, таким образом зеленый, красил ли он в розовый или только в простенькие светло-голубые тона; добиваясь многоцветной гаммы своих набивных изделий. Так как вода маленького ручейка, судя по плану, нарисованному отцом, подводится обратно к Мюльбаху, его волны в нижнем течении тоже, наверное, светились более или менее нежными цветами. Могли ли там жить форели, раки, другие водные обитатели, тянулись ли пестрые облачка краски туда, где Мюльбах впадает в Марх и русло сильно расширяется, радовала ли живая игра цветов глаз путешественника, крестьянина, рыбака еще многие километры от дельты Мюльбаха, — этого не знает никто из ныне живущих.

Я пытаюсь думать вспять, перенестись во время молодости моего прадеда Йозефа, седьмого ребенка Иоганна Венцеля Второго, я вижу это далекое светло-голубое, ярко-синее, густеющее до чернильной синевы время. Я погружаюсь в книгу Генриха фон Куррера «Настольное пособие красильщиков и колористов по набивному и красильному искусству», читаю рецепты красящих смесей, которыми, возможно, пользовался и Йозеф; переступаю порог его дома, вижу, как он что-то помешивает, растирает, растворяет, смешивает; я вижу теплые чаны с содой, поташем, чаны с мочевиной для производства саксонской зелени, вижу, как он делает запас смеси для белой набивки, смешивает, растворяет над огнем в больших сосудах с речной водой медную витриоль, медную патину, жженую резину, крахмал и трубочную глину, а после пропускает все через полотняное сито, я пытаюсь представить себе, как он возился с кислотами, оловянной солью и свинцом, жженой резиной, квасцами с гашеной известью, жженым крахмалом, железной витриолью, известковым раствором, с медным купоросом, с тестообразным сернокислым свинцом, глиноземом, цинковой витриолью; вижу, как он колотит рулоны с помощью особой колотильной машины, прокатывает полотно на деревянном станке, протягивает бесконечную ленту полотна через печатную станину и сушилку, закрепляет его равномерными складками на железных кольцах, а потом опускает в чан. Покраска шла поэтапно: семь раз полотно погружалось в чан с нижней стороны, семь раз — с верхней. В промежутках между этапами покраски полотно каждый раз десять минут проветривали, хлопали по нему палками, чтобы складки не склеивались друг с другом, двойная покраска проходит уже в четырнадцать этапов, потом полотно сушат; прежде чем раскрасить пока еще белый узор разными цветами, Йозеф промывает полотно в слабом растворе серной кислоты.

Взвешивать, заполнять, растворять, отмерять, помешивать в котлах, греть над огнем, охлаждать, замешивать, просеивать, разводить в воде коровий навоз, вдыхать пары кислот. То, чем занимался Йозеф, было нелегким делом, даже если он нанимал подмастерье или работника и ему не приходилось, скажем, подолгу мять ногами трубочную глину, пока она не станет мягкой, как масло.

Рассматривая фотографию, сделанную в Ландскроне или в Мариш-Шенберге (Шумперке), я могу представить себе длину его рук, величину кистей, тех кистей, которые видел внук, когда дед душил голубей, но вдобавок еще и величину и тяжесть рук его жены.

Ведь действительно, кто снимал покрашенное полотно с сушилки, кто складывал его в корзины, кто тащил его на своих плечах к Мюльбаху, кто промывал, стирал, вымачивал в Мюльбахе полотно, кто вынимал его из воды, кто раскладывал еще не покрашенное полотно на небольших прибрежных полянках для отбеливания, кто зачерпывал воду из Мюльбаха, кто сбрызгивал водой полотно, окрашенное корнем марены, кто доводил его до ума, разложив на траве? И даже если у жены Йозефа была служанка или несколько служанок, она и сама наверняка работала наравне с другими.

Я думаю о Йозефе-красильщике, вижу синеву во всех оттенках: королевскую синеву, бирюзу, саксонскую синьку от темно-синего до ядовито-синего; вижу белые и светло-голубые фигурки на синем фоне, двусторонние набивные шейные платки и накидки с белыми кисточками, но вижу я и другие цвета: темно-синий с золотисто-желтым, оранжевый или огненно-красный, любимый всеми цвет гусиного помета, цвет зеленого яблока, салатный, оливковый; я наблюдаю, как Йозеф выполняет одну из самых сложных операций — окрашивание белого узора на синем фоне в оранжевый цвет.