Восстание декабристов. Мифы и правда о 14 декабря 1825 года: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Не силой, а слабостью Милорадовича накануне 14 декабря и в этот самый день было то, что он имел в качестве помощничков великих революционеров, именами которых до сих пор называются улицы в России, а памятники и мемориальные доски украшают чуть ни все города!

Они ему уже помогли с Ростовцевым, и это было еще не все, на что они оказались способны!..

Все, что теперь оставалось Милорадовичу — попытаться обеспечить сохранение возможностей для последующих попыток переворота. Для этой цели, прежде всего, следовало сохранить любой ценой в своих руках ту власть, которой Милорадович обладал и при покойном Александре I. Поэтому Милорадовичу никак нельзя было теперь запятнать себя соучаствием в выступлении декабристов — и пришлось полностью отдать дело восстания в руки бездарных руководителей Тайного общества.

Выступление же декабристов стало совершенно необходимым актом: в условиях начавшегося разгрома заговора оно, повторяем, обеспечивало виновным моральное алиби, сводя их преступные намерения, питаемые годами, к пресловутой жажде справедливости, вылившейся в конечном итоге якобы в защиту интересов Константина Павловича как законного государя. Оправдывало это и предшествующие угрозы Милорадовича, предупреждавшего о приверженности гвардии якобы к Константину…

Вот и пришлось двинуть в бой собственных обозников! Результаты должны были получиться соответствующими, а получились много худшими!..

Чем больший успех имело бы восстание, тем больше шансов было бы затем выступить Милорадовичу с какой-либо посреднической миссией, включая как будто готовившееся воцарение или вступление в регентство императрицы Марии Федоровны — а это фактически и стало бы снова собственным захватом власти, какую бы роль ни пришлось формально исполнять Милорадовичу — ведь честолюбие у него было не на первом месте!

Здесь требовались не только величайшая изворотливость, но и вера в успех и в собственную правоту, а вот последних-то, похоже, Милорадовичу и не хватило. И удача, сопутствовавшая ему почти всю жизнь, отвернулась от своего любимца.

К тому же Милорадович явно недооценил тех негативных чувств к нему лично, которые стали реакцией лидеров обеих сторон, столкнувшихся 14 декабря, на его жесткое руководство в предшествующие дни!..

Письмо Дибича 12 декабря привело заговор в движение, а важнейшим событием, предшествовавшим восстанию 14 декабря, стала миссия Ростовцева. Вот к ней теперь и вернемся.

Начнем с того, что Ростовцев вроде бы в заговоре декабристов вовсе не состоял — очевидных свидетельств против такого утверждения не найдено. Сам Ростовцев, узнав в 1847 году о начале работы Корфа над книгой, крайне обеспокоился и представил последнему скорректированную версию своих поступков 12–14 декабря, а перед публичным изданием 1857 года дополнительно уточнил ее, хотя Корф все это отшлифовал на свой вкус.

Итак, днем 12-го Ростовцев будто бы случайно зашел домой к Оболенскому и застал там совещание молодых офицеров (Ростовцев показал, что около двух десятков человек). При виде постороннего разговор прервался. Вышедший Ростовцев догадался, что это заговорщики, слухи о которых до него доходили. Это якобы вдохновило его на идею предупредить великого князя, изложив все известное ему содержание слухов. Идеей он поделился со своим родственником — зятем А.П. Сапожниковым, мужем сестры Ростовцева Пелагеи Ивановны. Последний одобрил намерение; в квартире у него Ростовцев и написал письмо к Николаю Павловичу, а затем исполнил описанную миссию. Желая быть честным, на следующий день он предупредил и Оболенского; поведение же его 14 декабря в объяснениях не нуждается — с последним утверждением почти согласимся.

Забавно выглядит версия, запущенная в неофициальный оборот сразу вскоре после 14 декабря. Ее пересказал своей матери Николай I и она появилась в дневнике Марии Федоровны 14 марта 1826 года (об этом мы упоминали): «Этот Ростовцев — адъютант Бистрома, так же как и Оболенский; не подозревая, что Оболенский причастен к заговору, он сообщил ему о своем письме к государю; Оболенский ответил ему, что убьет его, и тотчас же отправился к соучастникам, чтобы предупредить их, что необходимо поторопиться, что они рискуют быть выданными Ростовцевым. Было решено устранить его, и на другой день — 14-го, когда Бистром послал его передать его распоряжения стрелкам, он подвергся нападению и был избит /…/».

Эту версию даже трудно критиковать — настолько она нелепа! Ни 13 декабря, ни тем более 14-го никто уже не рисковал быть выданным Ростовцевым, и такого повода для его убийства быть не могло.

Отметим, что Николай I проявил заинтересованность именно в этой версии, хотя способности к логическим провалам за ним не замечается.

Неудивительно, что Ростовцев постарался представить более правдоподобную.

Эта последняя, в сочетании с заявлением Якушкина, что Рылеев и Оболенский были в курсе миссии Ростовцева еще до ее исполнения, позволяет выстроить последовательность поступков всех задействованных лиц 12 декабря.

Предуведомим изложение разъяснением того, кто такой Сапожников, участие которого счел нужным подчеркнуть Ростовцев.

Хотя Ростовцев по отцовской, дворянской линии и занимал незавидное положение третьего сына в небогатом, как будто бы, служилом семействе (да еще и имея сестер, которым полагалось выделять приданое!), но по материнской линии и через упомянутую сестру Ростовцев состоял в родстве с богатейшими купеческими фамилиями Петербурга.

Его мать, урожденная Кусова, была сестрой Н.И. Кусова — купца 1-й гильдии, петербургского городского головы и одного из главных акционеров Российско-Американской компании. А.П.Сапожников также был купцом 1-й гильдии, директором Государственного Коммерческого Банка и одним из директоров той же Российско-Американской компании.

Учитывая, что управляющим конторой этой же компании был, как упоминалось, Рылеев, можно констатировать, что замкнутый четырехугольник Рылеев — Оболенский — Ростовцев — Сапожников — и снова Рылеев представлял собой сплоченную группу людей, связанных дружескими или родственными, а одновременно и деловыми или служебными отношениями: каждая из вершин тесно соединялась с двумя соседними, а с диагональной могли поддерживаться лишь отношения нейтрального знакомства.

В критической ситуации 12 декабря весь «четырехугольник» был дружно задействован.

Ростовцев, по-видимому, застал у Оболенского то самое совещание, когда последний вместе с Рылеевым и декларировал собранным офицерам инструкции по исполнению приказа Диктатора о восстании — едва ли существенно, что более чем через двадцать лет Ростовцев несколько ошибся в подсчете собранных людей (а может быть, неверные данные были из других источников, преуменьшивших перечень собравшихся?). Неудивительно, что заговорщики при вошедшем постороннем замолчали, но, в свете последующего, едва ли могло быть, что он затем отправился восвояси: возможно, подождал в соседней комнате или, погуляв немного, снова подошел позднее, а может быть (и это не исключено!) присутствовал при продолжении совещания, представленный начальством как человек, которому можно доверять!

Последнее, разумеется, менее вероятно, т. к. существовала последующая возможность распространения сведений об этом странном эпизоде от кого-либо из присутствовавших. Впрочем, никто из них не рассказал и о случайном появлении Ростовцева, так что можно предположить любые подобные варианты — не в этих деталях дело.

Вызван ли был Ростовцев к Оболенскому специально (тогда замысел миссии созрел еще до его прихода; к обсуждению такой возможности мы еще вернемся) или судьба действительно занесла его случайно, подсказав Рылееву и Оболенскому последующие действия (события 12–14 декабря развивались в невероятном темпе, заставляя всех участников импровизировать на ходу!), но, теперь или раньше, лидеры декабристов решили задействовать Ростовцева.

Ему объяснили или (так было бы надежнее) продиктовали содержание письма к Николаю — ведь невозможно было доверить целиком всю столь важную миссию такому все же неопытному молодому человеку, а ставкой в игре были судьбы и жизни многих людей!

Кстати, копия письма Ростовцева к Николаю, представленная им Оболенскому и Рылееву 13 декабря, и была, скорее всего, этим первоначальным черновиком — который тем более нужно было вернуть, продемонстрировав как неутраченный: ведь на нем могли сохраниться автографы не одного Ростовцева! После 14 декабря они уже не могли быть уликой, так как теоретически могли возникнуть на этой бумаге уже 13 декабря после ее возвращения к Рылееву и Оболенскому!

В квартире у Сапожникова, с которым Ростовцев счел нужным посоветоваться, последнему оставалось лишь переписать письмо начисто. Имел ли Сапожников по этому поводу специальные контакты с Рылеевым или и так достаточно хорошо знал и понимал своего служащего, но со стороны Сапожникова возражений не последовало.

Заметим, что приход к Сапожникову, возможно, имел несколько вынужденный характер: задерживаться у Оболенского было нельзя — того ждали совещания у Рылеева, а если верны сведения, что Ростовцев в это время жил на квартире Бистрома, то последний мог создать совершенно неожиданные и крайне нежелательные помехи.

Что же касается Сапожникова, то еще М.Н. Покровский, занимавшийся этим сюжетом в свое время, но не склонный возиться с криминальными историями, подчеркивал, что, с одной стороны — в программах декабристов не было противоречий со стремлениями русского купечества, а с другой — Сапожников и прочие крупные купцы скептически относились к перспективам захвата власти заговорщиками-декабристами; о последнем свидетельствовал, в частности, и Н.И. Греч. Для Покровского все это доказывало, прежде всего, предательскую сущность буржуазии!

Так или иначе, но миссия Ростовцева, подробно рассмотренная нами выше, ориентировалась на запугивание Николая с целью избавиться от необходимости восстания, ослабить возникшую политическую напряженность и дать возможность дальнейшему мирному продолжению интриг. «Магический четырехугольник» (Рылеев, Оболенский, Ростовцев и Сапожников) пришел в этом отношении к полному взаимопониманию.